Елена Семенова. Слава России. Цена победы (Петр Котляревский)

ПРИОБРЕСТИ КНИГУ «СЛАВА РОССИИ» В НАШЕМ МАШАЗИНЕ:

http://www.golos-epohi.ru/eshop/catalog/128/15568/

СКАЧАТЬ ЭЛЕКТРОННУЮ ВЕРСИЮ

https://www.litres.ru/elena-vladimirovna-semenova/slava-rossii/

1
— Оборони нас, Царица Небесная, спаси и помилуй!
Голос отца долетал до слуха Петруши словно издалека, и теплело от него на дремотою окутанной душе. За окном в непроглядном мраке бушевала настоящая стихия, выла с какою-то отчаянной, яростной злобою вьюга, бешеным круговоротом заверчивая испуганные снежинки, цепляющиеся в страхе друг за друга и хлопьями летящие на землю. А землю запуржило уже так, что не только дорог, но и хат иных не разглядеть под сугробами – лишь по дымку, из труб тянущему, угадать их можно. Страшно попасть путнику в этакую непогоду! Так и замерзнешь ни за что, ни про что…
Слава Богу, успел Петруша домчать до родного дома аккурат накануне бури, а не то – пропадай каникулы! Пришлось бы все их провести в изрядно опостылевшем бойкому мальчику Харьковском духовном коллегиуме, куда отец, сельский священник из обедневших малороссийских дворян, определил его для изучения наук. По рассуждению батюшки путь его сыну один – идти по духовной стезе. Правда, взыгрывало родительское честолюбие, радуясь успехам чада: глядишь, повыше поднимется Петруша по стезе этой, да архиерея дослужится! С такую-то светлой головушкой…
К наукам Петруша был прилежен, и давались они ему легко. Да только скучал он в коллегиуме, и к чему-то совсем иному стремилась созревающая душа 10-летнего отрока… К чему? Он и сам не знал ещё точно. Зато точно знал, что счастливое время каникул лучше всего провести в родной Ольховатке! Второй день радовался мальчик уюту родного дома. И теперь полнилась тихой радостью душа от света лампад перед странными семейными образами, от треска печи, жарко, до духоты в доме растопленной, от негромкого голоса отца, читающего часы, от с младенчества знакомых запахов и звуков… Мышь заскребёт, половица ли скрипнет – всё родно дома, всё греет.
Внезапно раздался стук в дверь. Петруша тотчас очнулся от дремоты и соскочил с печи, встал с колен и отец, перекрестившись.
— Кого это Бог привёл в такой час?
— Отворите, люди добрые! Не дайте пропасть христианским душам! – раздалось из-за двери.
Отец отодвинул засов. В натопленную избу тотчас ворвался ледяной ветер с хлопьями снега и три человека, точно втолкнутых вьюгой в двери священнического жилища. Белые от снега и инея, замёрзшие, они поклонились хозяину.
— Ну, батюшка, думали уже – пришла пора Богу души отдавать! Хуже, чем турка бороть, с этакою стихией сражаться! – воскликнул один из путников, сбрасывая шубу, под которой обнаружился военный мундир с немалым числом наград, что сразу восхитило Петрушу. – Честь имею рекомендоваться: командир 4-го батальона Кубанского егерского корпуса подполковник Иван Петрович Лазарев!
Его спутник, старший годами и явно замёрзший сильнее, уже измученно сидел на лавке, ожидая, когда денщик – третий из ночных гостей – сумеет стянуть валенки с его замёрзших ног.
— Нешто отморозил… — едва слышно говорил он, сокрушённо качая головой.
— Губернатор Харьковской губернии Фёдор Иванович Кишенский! – представил его бравый подполковник.
Губернатор вскинул голову:
— И покорный данник добрых хозяев, — чуть улыбнулся он. – Думали мы и впрямь, что конец наш пришёл. А, вот, Господь милостивый к слуге Своему привёл!
— Ваше превосходительство! – всполошился отец. – Какая честь для моего скромного дома! Петруша, что же ты стоишь? Помоги немедля гостям, а я сейчас соберу на стол…
Перво-наперво батюшка подал гостям собственного приготовления настойку «ото всех простуд», после чего принялся за ужин. Тем временем Петруша, отстранив также закоченевшего и оттого нерасторопного Фимку, проворно стащил с ног губернатора валенки и, убедясь, что ноги важной особы целы, растёр их водкою.
Отвечеряв, Фёдор Иванович тотчас завалился спать, Фимка последовал его примеру. А, вот, подполковник Лазарев, бодрый и подтянутый, не спешил отходить ко сну. Много и вдохновенно рассказывал он о своих былых походах, о победоносных схватках с турками, о великом Суворове, под началом которого привелось ему сражаться… Отец клевал носом, а Петруша слушал с замиранием сердца и будто бы наяву видел все те славные битвы, о которых повествовал гость.
…Буря затянулась на целую неделю. И все эти дни Петруша, мечтавший провести каникулы в играх с деревенскими приятелями, проводил с Иваном Петровичем, о многом расспрашивая его и охотно отвечая на вопросы подполковника, который точно экзаменовал бойкого мальчугана.
— А что, братец, не скучно ли тебе в твоём коллегиуме штаны протирать? – спросил однажды Лазарев, испытующе глядя на Петрушу.
— Науки мне занимательны, — отозвался мальчик, — но быть священником или монахом призвания в себе я не нахожу вовсе.
— К чему ж лежит душа твоя? – осведомился Лазарев.
Глаза Петруши вспыхнули и он, неожиданно для себя, ответил горячо:
— Сражаться за Отечество!
Иван Петрович рассмеялся и потрепал мальчика по голове:
— Верное стремление, юноша! Ведь ты дворянин, а первый долг дворянина – защищать Отечество!
На другой день впервые проглянуло солнце, и буря, измотавшая саму себя, наконец, сникла, стихла, в изнеможении улеглась, оставив после себя радость детворе – громадные, переливающиеся в солнечных лучах сугробы. Но погожий день не обрадовал Петрушу. Конец бури означал и конец гощеванию постояльца, к которому успел он уже привязаться, а заодно и конец неожиданно озарившей душу мечте…
Однако, Иван Петрович относился к тем людям, у которых слово никогда не расходится с делом. В тот же день после обеда он напрямик спросил хозяина:
— А не хотели бы вы, отец Стефан, чтобы ваш сын, как и подобает дворянскому отпрыску, посвятил себя служению Царю и Отечеству?
Отец, удивлённый вопросом, замялся в смущении:
— Так ведь вы сами видите наше положение. Чтобы Петруше выйти в офицеры и служить, нужны немалые средства, а мне неоткуда их достать.
— А что бы вы сказали, если бы я пообещал сделать из вашего сына образцового офицера? Он смышлёный и крепкий мальчик, у него есть все задатки для это. Я общался с ним целую неделю и могу говорить об этом уверенно. Теперь, как вы знаете, я следую в Моздок к новому месту службы. По устройстве своём там, я мог бы взять Петра к себе, и он бы начал службу под моей командой.
— Ваше предложение честь для нас, — помедлив, отозвался отец, поглядывая на разгоревшегося румянцем и уже теперь готового в бой сына.
— Но вас что-то смущает?
— Я хотел бы, чтобы мой сын был образованным человеком. Чтобы он познал не только искусство воевать, но и науки.
— Помилуйте, батюшка, я ведь обещал сделать из вашего сына офицера, а не солдафона, — рассмеялся Лазарев. – А офицеру науки потребны не менее, чем служителю Церкви. Можете не сомневаться, я лично буду следить за его обучением. Да и у него самого голова светлая, и он не забросит наук, и будет прилежен к ним. Так ведь, братец?
— Я обещаю, что пройду полный курс наук, и служба никак не помешает этому, — с волнением отозвался Петруша, просительно глядя на отца.
Тот помолчал некоторое время, то ли размышляя, то ли молясь, чтобы Господь вразумил его, как поступить. Затем перекрестился троекратно, вымолвил:
— Знать, Богу так угодно, и недаром он привёл вас в наш дом. А коли так, то не мне, смиренному рабу, противиться. Если вы обещаете позаботиться о моём Петруше, то я готов поручить его вашему милостивому попечению и буду молиться за вас, как за второго отца ему.
Петруша порывисто опустился на колени и облобызал руки отца.
— Вот, и поладили, — довольно кивнул Лазарев.
С того знаменательного дня минул год, в который Петруша исправно продолжал постигать науки в коллегиуме. Иногда на него нападал страх: что если Иван Петрович забудет о нём? Передумает? Или просто что-то переменится в службе его, и уговор расстроится? Мысль о военном поприще уже настолько завладела мальчиком, что ни о какой иной стезе он не мог больше и помышлять.
Даже очередные каникулы не могли вытеснить из сердца Петруши тревоги. Он вспоминал все свои продолжительные разговоры с Лазаревым и томился неизвестностью о нём и о своей судьбе. А что если уже и нет в живых бравого Ивана Петровича? Ведь служба на Кавказе куда как тяжела и опасна…
От этих мыслей отвлекали игры с деревенской детворой. Зима – прекрасная пора для игр! Штурмы снежных крепостей, салазки, снежные горки… Вот, скатились с самой высокой из них гурьбою, подскочив на рытвине, вывалились в сугроб, забарахтались, швыряя друг в друга снежками. В этот момент Петруша увидел на дороге сухопарую фигуру отца, а с ним неизвестного военного. Тотчас забыв игры, мальчик опрометью бросился им навстречу.
Отец, прежде чем заговорить, отряхнул с него снег, поправил сбившуюся шапку, затем указал на своего спутника:
— Вот, сынок, сержант за тобой прибыл. Иван Петрович велит тебе собираться и ехать к нему в Моздок. Там ты уж и на службу зачислен… как бишь…
— Фурьером 4-го батальона! – по-военному отчеканил сержант.
Волна радости ударила в голову Петруше и дал лихого антраша, но тотчас устыдился своего мальчишества и выпрямился, стараясь придать себе военную выправку. Радость, впрочем, быстро умерила и примешавшаяся к ней печаль. Жаль было покидать любимого отца, жаль было видеть, в какое огорчение повергает его эта разлука. Кто знает, придётся ли свидеться вновь? Ведь не к тётке на блины едет мальчик, не в корпусе кадетском постигать науку ратную, а на переднем крае, в диких кавказских землях.
На другой день отслужил отец Стефан напутственный молебен, со слезами обнял и благословил сына и с тем отпустил юного фурьера к его второму наречённому отцу, навстречу своей судьбе.

2
— Ох, чувствую, и намаемся мы с этим семейством царьков, — раздражённо говорил Лазарев, направляясь во дворец грузинских царей. – Экая неблагодарная змеиная порода! Папаша их матушке-императрице, а затем Павлу Петровичу челом бил – примите, де, под державную длань свою, защитите от проклятых басурман, пока они нас всех не зарезали, не дайте сгинуть христианскому племени! Кой год обороняем мы их от тех басурман, и что же? Стоило Георгию отдать Богу душу, как его наследнички готовы запродать нас кому угодно, чтобы захватить себе трон!
Пётр согласно слушал своего отца-командира и всецело разделял его негодование. Вся пока ещё недолгая служба юного адъютанта доселе была отдана защите терзаемой персиянами Грузии. На третьем году службы он в звании сержанта, которое было им получено двенадцати лет, участвовал в своём первом походе.
В 1796 году граф Зубов предпринял поход против Персии. Перейдя через Кавказский хребет, русские войска осадили крепость Дербент. 14-летний Пётр одним из первых влез на стены вражеской цитадели при взятии ее. За проявленную доблесть сержант Котляревский был представлен к офицерскому чину, но… в это время в Петербурге скончалась матушка-Императрица, а её сын подверг всесильного графа Зубова опале, в результате чего все его представления остались без утверждения.
Свой офицерский чин Пётр получил лишь три года спустя, когда его родной 4-й батальон был преобразован в 17-й егерский полк, шефом которого стал Лазарев. Одновременно Иван Петрович назначил своего воспитанника адъютантом. Он сдержал слово, данное родному отцу Петра, и все эти годы заботился о нём, как о сыне, хотя и без каких-либо поблажек по службе. Пётр же прилагал все усилия, чтобы эти поблажки и не требовались, показывая образцовое усердие. Лазарев сделался для него вторым отцом, и эти узы ещё прочнее укрепила трагедия – гибель жены и дочери Ивана Петровича. С потерей их у него в целом свете не осталось никого, кроме Божиим Промыслом взятого из далёкой Ольховатки на воспитание мальчика…
Производство в офицеры совпало с началом нового похода против Персии, предпринятого по просьбе грузинского царя Георгий XII. Егеря генерала Лазарева вновь перешли Кавказский хребет и спустились в долину Арагви. Поход был предпринят в ноябре, в холод и метели, когда в горах нельзя было отыскать ни дорог, ни просек. Но русские чудо-богатыри вынесли этот поход и даже не потеряли в нём ни одного орудия. Тифлис встречал героев пушечной пальбой, колокольным звоном и всенародным ликованием! Георгий XII вместе с царевичами и многочисленной свитой лично встретил Лазарева хлебом-солью за городскими воротами. Грузия была спасена, и с этого дня именно Иван Петрович, ставший командующим отрядом русских войск в этой стране, отвечал за её судьбу. Своему адъютанту он поручил не только отслеживание военно-политической ситуации в крае и ведение всей официальной переписки, но даже сношения с грузинским царем. Пётр, которому в ту пору исполнилось лишь семнадцать, сперва немного оробел от возложенных на него обязанностей, спросил прямо:
— Не слишком ли я молод для таких поручений? Ведь у меня нет опыта, я многого не знаю.
— Ты знаешь вполне довольно, — отрезал Лазарев. – А самое главное, имеешь голову на плечах. Возраст твой тут не причём. Довольно я знаю убелённых сединами болванов, которым ничего нельзя доверить… А опыта набирайся, пока я жив. Он тебе пригодится.
Опыт сей был куда как посложнее военного! Однажды царь Георгий даже подал русскому посланнику жалобу на дерзкого адъютанта, который «ворвался» в его опочивальню, требуя предъявить отчёт, почему срывается снабжение русских войск. Посланник, впрочем, оставил жалобу без последствий.
Намаявшись «дипломатической службой», Пётр был безмерно рад новому походу, в коем пришлось наломать бока поддерживаемым Персией лезгинам. Перед победным сражением у селения Кагабет Котляревский несколько дней с отрядом казаков проводил разведку в горах, благодаря чему русское командование получило все необходимые сведения о передвижениях и составе сил противника.
У Лазарева было всего 500 солдат, против которых правитель Аварии Умма-хана выставил 15 тысяч воинов. Такое огромное преимущество не остановило Ивана Петровича, генерал сделал ставку на свою артиллерию и не ошибся. Огонь русских батарей расстроил ряды войска Умма-хана, а затем русские ударили в штыки и обратили неприятеля в бегство. Лезгины потеряли в тот день более полутора тысяч человек, сам аварский правитель был тяжело ранен. За это славное сражение Котляревский, под огнем врага обеспечивавший взаимодействие русских и грузинских войск, был произведен в штабс-капитаны и награжден орденом Святого Иоанна Иерусалимского.
Увы, поход был краток, и юному адъютанту пришлось вновь вернуться к дипломатии… В те дни Грузия лишилась своего царя. Перед смертью Георгий завещал свою страну в подданство Российской империи, но карталинские князья подняли мятеж. Котляревскому было поручено склонить мятежников на русскую сторону. Задача для умудрённого дипломата, а не для юноши… Но распоряжения начальства не обсуждают, а выполняют. Тем более распоряжения Лазарева! Раз Иван Петрович так верит в способности своего адъютанта, то как можно эту веру обмануть? Из кожи вылезай, но оправдывай, чтобы не пришлось отцу названному краснеть за воспитанника!
Уже и не помнил Пётр порядочно, что такое говорил он князьям, но говорил с изрядным вдохновением и, по-видимому, с не меньшей убедительностью. Само собой, среди прочего посулил печальную судьбу аварского хана, память о нападении и бесславии которого ещё так жива была… В итоге карталинцы заявили о своем желании «пролить кровь за русского государя».
Но волнения в Грузии на этом не улеглись. Новый командующий кавказскими войсками генерал князь Павел Дмитриевич Цицианов, грузин по происхождению и русский по духу, начал с того, что для укрепления границ потребовал от местных владетельных князей выслать в его распоряжение большую часть надворной охраны, запретив при этом под страхом ссылки в Сибирь и конфискации имущества решать местнические споры вооруженным путем. Это мера положила начало формированию в грузинской среде принципиально нового военного сословия на русской службе. Однако, наследники царя Георгия были не довольны тем, что вся власть в их маленькой стране оказывалась в руках русских наместников. Они стремились вернуть утраченное влияние, при этом не умея прийти к соглашению, кому же из них наследовать опустевший трон. То и дело составлявшиеся заговоры с вовлечением в них Дагестана, Турции и Персии вынудило русское правительство принять решение о вывозе членов семьи бывших грузинских царей в Россию, где они должны были проживать на правах российских помещиков с сохранением привилегий, соответствующих их высокому званию.
Однако, вдовствующая царица Мариам и её дети не пожелали подчиниться этому решению. Более того, Цицианову донесли, что непокорное семейство готовится бежать в Персию, которая обещала ему помощь в борьбе за престол. Подобный оборот грозил самыми пагубными последствиями для положения дел в регионе. Поэтому Павел Дмитриевич приказал генералу Тучкову незамедлительно задержать царевичей, а генералу Лазареву — арестовать царицу с дочерью с целью их высылки в Россию.
С этою-то миссией и направлялся теперь Иван Петрович с верным адъютантом и небольшим отрядом в сделавшейся рассадником антироссийских интриг дворец грузинских царей. Прибывшим было объявлено, что царица больна и не может подняться с постели. Однако, Лазарева это не остановило.
— Я имею приказ донести до царицы волю моего Государя, и приказ сей я исполню, — решительно заявил генерал и, не слушая лепет растерявшейся челяди, направился прямо в спальню Мариам в сопровождении Котляревского и поручика Мартынова.
Царица, действительно, лежала в постели, до подбородка укрытая одеялом. Её ещё не старое и сохранившее следы прежней красоты гордое лицо было исполнено ненависти к вошедшим. Рядом с ней стояли её дети – сын Джебраил и дочь Тамара. Их лица и тяжёлые взгляды исподлобья также не обещали незваным гостям радушного приёма.
— Ваше величество, я имею предписание проводить вас в Мцхет, откуда вы с подобающими вашему царскому достоинству почестями будете доставлены в Россию.
— Вы же видите, что я не здорова.
— Я распоряжусь, чтобы вам прислали врача. Он осмотрит вас и, уверен, найдёт средство для вашего скорейшего излечения.
Смуглое лицо царицы вспыхнуло:
— Благодарю вас, генерал, но у меня есть свой врач, и он не велел мне вставать.
— Полагаю, что наш эскулап будет даровитее вашего и поднимет вас на ноги куда быстрее, — усмехнулся Лазарев.
— Способности вашего эскулапа не важны, — резко ответила Мариам. – Ни я, ни мои дети не покинем Родины. И вы не имеете права требовать от нас этого. Мы не порабощённая вами страна, не ваша провинция, не рабы вашего царя!
— Нашего Царя, ваше величество, — поправил Иван Петрович. – Ваш покойный супруг, если вы не забыли, завещал Грузию в подданство русского Государя. Вы, как и мы, не рабы ему, это так. Но все мы – его верноподданные, призванные исполнять его волю ко благу нашего Отечества. А оно теперь одно у нас. Или, быть может, вы хотите, чтобы ваш несчастный край опять разоряли персияне, проливая здесь потоки крови?
— Я всё сказала, — перебила царица. – Мы не покинем наш край. Либо вам придётся действовать силой!
— Напрасно, — холодно откликнулся Лазарев. – Поручик, — обратился он к Мартынову, — останьтесь здесь. А вы, Котляревский, идёмте со мной.
Выйдя из покоев царицы, Иван Петрович раздражённо выругался:
— Экая же змея, дьявол её возьми! Хочет предаться персиянам за право любимого сынка сидеть на отцовском троне! Рабство Грузии Персии с бумажной короной для Джебраила лучше для этой безумной женщины, нежели быть верноподданными русского Царя, вельможами в России!
— Что же мы станем делать с нею? – спросил Пётр. – Ведь всё-таки царица, за волосы не потащишь…
Лазарев досадливо поскрёб подбородок:
— Признаться, у меня большой искус поступить с этой злобной бабой именно так, но ты совершенно прав: так мы поступить не можем. Поэтому для начала ты сейчас поедешь и привезёшь нашего врача, чтобы он осмотрел сию «больную» и засвидетельствовал, что она может отправляться в дорогу. А дальше…
Генерал не успел договорить, так как из спальни вдруг раздался страшный шум и крики.
— Что там ещё? – Лазарев шагнул к дверям и, распахнув их, остановился поражённый увиденным. Поручик Мартынов, окровавленный и прижатый к стене, отбивался шпагой от Джебраила и Тамары, напавших на него с кинжалами. При этом бедняга Мартынов явно старался не поранить высокородных противников. Котляревский рванулся было на помощь товарищу, но Лазарев удержал его и, быстро подойдя к кровати Мариам, потребовал:
— Ваше величество, немедленно прикажите вашим детям сложить оружие! Или, чёрт побери, я позову сюда моих людей и прикажу применить оружие им! Пожалейте ваших детей!
— Пожалейте самого себя, генерал! – с ненавистью выкрикнула царица, и взметнувшаяся из-под одеяла рука с кинжалом ударила Ивана Петровича в бок. Генерал застонал и зажимая рукой рану повалился на пол. В следующий миг смертельный удар настиг и Мартынова.
Котляревский бывал во многих сражениях, видел много ужасов войны, но никогда не испытывал страх. Теперь же, видя стоящую на постели, страшную в своей ненависти царицу с окровавленным кинжалом, её бешеных от злобы детей-убийц с такими же клинками и два окровавленных трупа, одним из которых был его названный отец, Пётр впервые испытал это леденящее душу чувство.
Он не стал дожидаться, пока руки убийц дотянутся и до него, и выбежав из покоев Мариам, позвал на подмогу солдат. Дальнейшее происходило как во сне… Прибежавшие на клич егеря окружили ощетиневшееся кинжалами семейство, подавляя в себе желание тотчас отомстить подлым убийцам за гибель любимого командира. Приехавшие затем грузинские вельможи и полицмейстер Сергунов тщетно уговаривали последних сложить оружие. Наконец, Сергунов, завернув руку в толстую папаху, приблизился в царице и вырвал кинжал из ее рук. Но в этот миг стоявшая рядом царевна Тамара бросилась на него, но, по счастью, промахнулась и вонзила свой кинжал в плечо матери… Увидев мать истекающей кровью, царевич Джебраил разрыдался, как ребёнок, и бросил оружие на пол.
Вечером того же страшного дня царское семейство было вывезено в Россию. Грузия была спасена от смуты, но за это была заплачена бесконечно дорогая цена… Всю ночь Котляревский провёл у гроба своего отца-командира, выставленного в тифлисском Сионском соборе, горько оплакивая его. Как истинный воин, он по примеру Лазарева презирал слёзы, считая их недостойной слабостью. Но здесь, под сводами древней грузинской святыни, он впервые в жизни дал слезам полную волю, не стыдясь их.
— Иван Петрович, Иван Петрович… Вы для меня были больше отца, вы дали мне всё, научили всему. А я не смог защитить вас, принять этот вероломный удар в свою грудь. Вы вышли невредимым из стольких сражений, и, вот, жало змеи оказалось опаснее ядер и пуль… Простите, Иван Петрович! Клянусь, я не забуду ничего из того, чему вы учили меня, и буду достойно служить нашему Отечеству. Так, чтобы вы могли гордиться мной, своим названным сыном!
Утром тело славного генерала было погребено здесь же, в соборе, под гром артиллерийского салюта, в присутствии войск и большого количества простого народа. Искренни ли были слёзы этого народа или просто опасались они, привыкшие к варварству, что русские ответят жестокими карами на такое вероломное убийство? Напрасно. Русские не карают невинных…
Первую горсть земли бросил на гроб князь Цицианов.
— Прощай, брат Иван Петрович! Упокой Господь в селениях праведных твою отважную душу.
После погребения, Павел Дмитриевич отозвал бледного, но уже овладевшего собой Котляревского и, отечески положив ему руки на плечи, участливо спросил:
— Что, штабс-капитан, осиротели вы нынче?
— Точно так, ваше превосходительство, — отозвался Пётр.
— Примите искренние соболезнования, я знаю, как дорог вам был Иван Петрович.
— Благодарю вас!
— Зная вашу службу при нём, я хотел бы предложить вам быть отныне моим адъютантом.
Котляревский на мгновение задумался. Быть адъютантом командующего, да ещё столь достойного воина, каким был любимый войсками князь Цицианов – предложение это было немалой честью для молодого офицера. Но…
— Благодарю за оказанную честь, но осмелюсь, ваше превосходительство, доложить вам со всей искренностью: я очень устал от штабной службы. И потому хотел бы просить назначения в любую из строевых частей!
Павел Дмитриевич внимательно посмотрел на Котляревского, будто угадывая его душевное состояние и стремление:
— Что ж, Пётр Степанович, понимаю ваше стремление! Обещаю, ваше просьба будет удовлетворена, и в ближайшее время вы получите новое назначение.

3
Глаза Котляревского зорко вглядывались во тьму, а слух ловил всякий шорох. Томилась душа Петра Степановича тем, что из-за ранения ноги не смог он сам произвести рискованную и самим им разработанную вылазку, а пришлось отрядить на неё молодых офицеров, ещё не имевших достаточного опыта. Как-то справятся они? А ведь от их успеха жизнь отряда зависит! По крайности в части грозящей ему смерти от нестерпимой жажды…
Восемь дней назад, узнав о появлении крупных неприятельских сил, князь Цицианов отправил навстречу им отряд в 493 человека при двух орудиях под командой полковника Карягина. Отряду надлежало соединиться с занимавшим крепость Шушу гарнизоном полковника Лисаневича и совместно любой ценой задержать продвижение персиян – до той поры, пока Павел Дмитриевич соберёт рассыпанные по всему Кавказу основные силы и сможет выступить в поход сам.
Все силы Русской армии были брошены в эту пору на противостояние бешеной собаке Бонапарту. Кавказ, окружённый другими, более мелкими бешеными собаками, почти выпал из поля зрения русского правительства, помочь его защитникам оно не могло. Защитников же этих осталось лишь шесть тысяч пехоты да полторы тысячи кавалерии – и всё это по огромной территории рассеяно, и всё это не снимешь, не соберёшь в кулак, потому что нельзя оголить пограничья и разбойные гнёзда, которые караулят они!
А персияне вторглись, как водится, целой ордой – 20 тысяч воинов! И, вот, всё, что смог выставить против них Цицианов – менее пятиста солдатских и офицерских душ. Что ж, приказ был ясен: умереть, но не дать врагу прорваться в Тифлис, прежде чем Павел Дмитриевич сможет оборонить его. Умирать нам не привыкать, а персиянина бивать в пропорции один против десятерых – и того паче. Правда, пропорцию один против сорока отведывать ещё не доводилось…
А всё ж бодро шли в поход смертный. Кавказский солдат – особый солдат, такими тропами ходить ему доводилось, в таких передрягах бывать, что ко всякому лиху притерпелся он. Раньше смерти не помрёшь, а пока живёшь – тешь душу песнею бодрой да прибауткой весёлой. Так и шли-поспешали, надеясь прежде встречи с неприятелем до Шуши дойти – всё ж с Лисаневичем и его солдатами крепче стоять будет!
Но не вышло. Уже на середине пути показались впереди песиянские тьмы. Карягин немедленно распорядился расположить обоз в форме каре, создав таким образом импровизированную «крепость». За её «стенами» и принял бой маленький отряд. Успел Павел Михайлович отослать гонца в Шушу с письмом к Лисаневичу срочно идти на выручку. Но подмога так и не пришла… Боялся Лисаневич крепость оставить, боялся, что в его отсутствие вспыхнет там мятеж, и тогда уж ещё и Шушу назад штурмом брать придётся – а какими силами? И не откажешь полковнику в своей правоте. Но карягинскому-то отряду что ж, помирать теперь?
За три дня беспрестанных отражений атак треть отряда выбыла из строя. Правда, и басурманам досталось изрядно. Котляревский, бывший заместителем Карягина, трижды прогонял персиян с занимаемых ими возвышенностей. Отличились также капитаны Парфенов и Клюкин.
Но подвиги эти не могли спасти положения. К бомбардировкам с четырёх фальконетных батарей и периодическим атакам неприятельской конницы добавлялся нестерпимый зной и отсутствие воды, особенно губительное для раненых. Поэтому, едва дождавшись темноты, Карягин отправил группу под командой поручика Клюпина и подпоручика Туманова на рискованное задание – уничтожить батареи противника, прорваться к реке и доставить воду. Этих-то смельчаков и ждал теперь Котляревский с нарастающим волнением, за которым забывалась даже боль в распухшей ноге. Славно ещё, что кость не задета, авось заживёт царапина, лишь бы до «антонова огня» дело не дошло, иначе пропадай нога, а то и голова с нею.
Многострадальная нога! Первая пуля досталась ей два года назад. Тогда при штурме крепости Ганжа Котляревский первым взобрался на её стену, но неприятельская пуля повергла его на землю. Там подхватил его славный егерь Богатырёв, но тотчас пал, сражённый пулею в сердце. Пожалуй, и сам бы Пётр Степанович не вышел живым из того побоища, если бы не вынес его на себе молодой граф Воронцов… Теперь этот отважный воин, с которым неожиданно сердечно сошёлся Котляревский, сражался на европейских полях с наполеоновскими разбойниками, а Петру Степановичу достались разбойники здешние…
Наконец ночную тишину нарушил грохот, и яркие вспышки заполыхали там, где у реки располагалась батарея противника. Ай-да молодцы соколики! Следом грянул ещё один взрыв, третий, четвёртый… Задрожало сердце майора ликованием. Все четыре батареи вражеские уничтожили лазутчики! Лишь бы возвратились теперь! И воды, воды достали… Иначе раненым – смерть!
И они возвратились. И Туманов, и Клюпин. Оба раненые, оба чёрные от копоти, но неизменно молодцеватые и развеселившиеся собственным лихим делом! Солдаты, правда, не все с ними были, несколько героев сложили головы в схватке с орудийной прислугой…
— Батареи уничтожены, фальконеты сброшены в реку, прислуга перебита! – коротко отрапортовал Клюпин. – Вода доставлена…
При этих словах он зашатался от потери крови, и подхватившие его солдаты поспешно унесли славного поручика, призывая доктора.
— Вода! Вода! – как благая весть пронеслось по лагерю, и всё зашевелилось, ожило, потянуло руки: — Вода!
Котляревский и Карягин лишь несколько глотков разрешили себе, уступая драгоценную воду раненым более тяжело, чем они сами.
— Сегодня – спасены, — вымолвил устало Павел Михайлович, морщась от боли в простреленной спине. – Что-то завтра нас ждёт?
А назавтра к месту неравного сражения подошли основные силы противника во главе с наследником персидского престола Аббас-Мирзой. Эти тьмы раз за разом лавиной обрушивались на русское каре, но всякий раз вынуждены были отступать. Около полудня к полуразрушенной «обозной крепости» подъехали три парламентёра с нахальным предложением сдаться. Павел Михайлович лишь презрительно сплюнул:
— Передайте вашему Аббас-Мирзе, что русские не сдаются!
Правда, и среди русских нашлись предатели… Испугавшись неизбежной гибели, дезертировал поручик Лисенко с шестью нижними чинами, следом неприятелю предались ещё 19 солдат.
Когда наступила ночь, и атаки неприятеля прекратились, Карягин собрал у себя всех уцелевших офицеров. Лицо его было черно от усталости, глаза глубоко запали. Вдобавок полковника мучила лихорадка от полученной раны.
— Итак, господа, что будем делать? – коротко спросил он. – Мы все понимаем, что если не завтра, то послезавтра нас неизбежно уничтожат. Это понимают и наши солдаты, и пример Лисенко и других стал для них крайне растлевающим.
Командир мушкетёрского полка капитан Татаринцев резко взмахнул рукой:
— Погибать так с честью! Завтра с утра ударим на противника оставшимися силами! По крайности, погибнем в бою, а не от жажды и ран!
— Не горячитесь, капитан, — покачал головой молодой командир артиллеристов Гудим-Левкович. – Красивая и благородная смерть – это не всегда лучший выход… К тому же, если мы погибнем, то откроем Аббас-Мирзе путь на Тифлис.
— Где ещё не собраны силы для отражения нападения этих полчищ, — прибавил капитан Парфёнов.
— Гудим-Левкович и Парфёнов правы, — кивнул Карягин. – Наша гибель сейчас погубит не только нас, но и Тифлис. Нам дан приказ задержать наступление противника, и мы должны его выполнить!
— Вы сами сказали, Павел Михайлович, что мы не продержимся дольше двух дней, — слабым голосом заметил едва держащийся на ногах от тяжёлой раны Клюпин. – И солдаты… Они не хотят гибнуть в этой мышеловке… За мерзавцами, что удрали сегодня, последуют другие. А это позор, господа!
— Поэтому я и говорю, что лучше всем погибнуть с честью! – воскликнул Татаринцев. – Иначе эти дезертиры, будь они прокляты, покроют позором весь наш отряд! У кого-то есть предложения лучше?
Котляревский, сидевший на снарядном ящике и до времени не вмешивавшийся в спор, чертя что-то на песке, поднял голову и ответил утвердительно:
— Есть.
— И каков же ваш план? – осведомился Татаринцев.
— Недалеко от нас расположена крепость Шах-Булах, стоящая прямо на реке. Единственный наш путь – вырваться из окружения, добраться до крепости и укрыться в ней.
Карягин, молча, расстелил карту, и все офицеры обступили её, без лишних рассуждений согласившись, что из трёх вариантов погибнуть – лобовая атака на позиции противника, смерть от жажды и неприятельского огня в лагере и прорыв в крепость – лишь последний оставляет хоть какую-то надежду на спасение.
— Мы недостаточно знаем местность, а идти придётся ночью, — заметил Парфёнов.
— У нас есть проводник, — тотчас вспомнил Карягин о перебежчике-армянине. – Приведите сюда Мелика Вани!
Мелик Вани, родившийся в этих краях, подтвердил, что знает дорогу к Шах-Булаху и готов провести туда русских.
— Господа, медлить нельзя, — решительно заявил Павел Михайлович. – Завтрашний день может стать для нас последним. Поднимайте ваших людей и готовьтесь выступать в поход через час. Обоз оставляем неприятелю. Трофейное оружие приказываю зарыть в землю. С собой берём лишь наши пушки и наших раненых. Этой ноши нам достанет с избытком…
Дополнительных огней при сборах не зажигали, дабы не привлечь внимание противника. Скоро и бесшумно собрался небольшой и сильно потрёпанный отряд в дорогу. Мало было в нём воинов, не имевших хотя бы малой царапины, полученной в последние адские дни. Легко раненые несли на своих плечах раненых тяжело. Здоровые тянули, выбиваясь из сил, пушки. Неприятель не ожидал столь дерзкого предприятия, а потому русским удалось беспрепятственно покинуть лагерь…
Гарнизон крепости Шах-Булах составлял полторы сотни человек. Прежде чем персияне, не ожидавшие нападения, успели спохватиться, ядро, метко пущенной артиллеристами Гудим-Левковича, разнесло ворота замка, и солдаты с хриплым криком «ура» ворвались внутрь, переколов штыками всполошённых часовых. Навстречу им выбежало ещё несколько десятков персиян во главе с комендантом крепости Эмир-ханом.
Карягин, выступив вперёд своих людей, обратился к нему с усталым вопросом:
— Хан, вы сами покинете замок или предпочтёте сражение?
Силы русских явно превышали гарнизон маленькой крепости, а собаки-персияне привыкли нападать, лишь превосходя противника не менее, чем вдесятеро. Тем не менее, Эмир-хан, боясь гнева Аббас-Мирзы, предпочёл сражение. С яростью ринулись басурмане на незваных гостей, и получили не менее яростный отпор. Котляревский, несмотря на раненую ногу, скрестил клинки с правой рукой Эмира – одноглазым Фалей-ханом. Бились ожесточённо и сосредоточенно. Ни русское «ура», ни магометанское «алла» практически не нарушали ночного безмолвия. Лишь крики и стоны раненых тревожили небеса в предрассветный час.
Когда солнце стало над крепостью, её гарнизон был уже мёртв. Лишь немногим удалось бежать. Убиты были и оба хана. Об этой победе Карягин незамедлительно отправил депешу Цицианову и приказал солдатам срочно восстановить и укрепить взорванные ворота.
— Да, Пётр Степанович, — обратился он к Котляревскому уже в замке, где расположились они в бывших покоях коменданта, — здесь отражать атаки всё же приятнее, чем в нашем обозном гнезде. Однако, в строю у нас осталось 170 штыков, а в арсенале 45 снарядов.
— И практически никакого продовольствия, — добавил Котляревский, успевший проинспектировать подвалы крепости. – Эти собаки весьма дурно заботились о своих запасах… — он помолчал, борясь с наваливающимся сном. – Мелик Вани говорит, что можно попытаться добыть продовольствие…
— Наш добрый гений…
— Слава Богу, хотя бы вода теперь есть.
— Вы, кажется, смертельно устали, майор, — заметил Карягин.
— Как и мы все.
— Да… И полагаю, прежде чем готовиться к новым испытаниями, мы должны хотя бы пару часов отдохнуть. Или сон свалит нас прямо в бою.
Котляревский, не смыкавший глаз более трёх суток и получивший в последнем бою ранение картечью в правую руку, согласился с этим предложением. Отдых его, однако, продолжался недолго, будучи прерван орудийными залпами. Аббас-Мирза, обнаружив, что русские бежали под покровом ночи, бросился в погоню, и теперь его полчища занимали позиции у Шах-Булаха, а его пушки начинали пристрелку, готовясь к бомбардировке крепости…
Очнувшись ото сна, Пётр Степанович с досадой почувствовал, что старая рана, залечивать которую не было никакой возможности, и добившаяся к ней новая вкупе с измотом последних дней сделали своё дело: голова его горела в лихорадке, а в глазах чернело при малейшей попытке подняться.
Жар не отпускал его трое суток, но на четвёртые высохший ещё более обыкновенного, дрожа от озноба и слабости, он всё же нашёл в себе силы подняться и явиться на совещание к Карягину. Первое, что бросилось ему в глаза – отсутствие некоторых офицеров.
— Жудковский погиб при взятии батарей, Гудим-Левкович сражён на батарее нашей… Все канониры его были изранены, и он сам заряжал орудия… — пояснил Павел Михайлович, поняв вопрошающий взгляд своего заместителя.
— Что Тифлис?
— Тифлис «в отчаянии неслыханном» просит нас подкрепить солдат, а Бога подкрепить нас, — Карягин поморщился. – Скоро подкреплять станет некого… И подкрепляться – также.
— Мелик не смог достать провиант?
— Смог. Но мало. Он с нашими охотниками уже две продовольственных вылазки провёл. Но на второй раз чудом ушли от погони. В третий раз тем же путём соваться – верная гибель. Конину уже изрядно поели, траву подъедаем… Ещё одна мышеловка, майор, и, если мы не найдём из неё выхода, то эти стены станут нашей могилой.
— Я полагаю, господа… — со свойственной ему решительностью начал Татаринцев.
— Прошу вас, капитан… — устало отозвался Парфёнов. – Только не предлагайте опять выйти из крепости в количестве ста человек, неся на плечах наших раненых, и ударить в штыки…
— А я думаю, что нам как раз придётся выйти из крепости, — сказал Котляревский, прикрывая глаза, чтобы расходившиеся перед ними круги не мешали работе мысли. – В количестве ста человек и неся на плечах наших раненых… Только без ударов в штыки.
— Мухрат? – догадался Карягин, уже склонившийся над картой. – Я сам думал о нём.
— До него, если я не ошибаюсь, будет вёрст двадцать пять? – приоткрыл один глаз Пётр Степанович.
— Около того.
— Мухрат почти не имеет гарнизона, но может иметь запасы. Если мы сможем пробиться туда…
— О Шах-Булахе вы говорили то же самое! – заметил Татаринцев.
— И что же? Вам кажется, что наша прежняя диспозиция была лучше? – живо откликнулся Котляревский.
— Наша задача – тянуть время, — произнёс Карягин. – Пока Цицианов не соберёт основные силы… И любой способ, который служит этой цели, должен быть использован. Мы уже находимся в худшем положении, чем герои Фермопил. Но кто знает, может быть, Бог явит нами милость, и наша судьба окажется счастливее?
— По крайней мере, вряд ли о нас сложат столь поэтические легенды, — усмехнулся Парфёнов.
— Полно, не до легенд теперь, — махнул рукой Павел Михайлович. – Давайте-ка господа поразмыслим лучше, как нам покинуть нашу мышеловку с наименьшим риском. Пётр Степанович, я ошибаюсь, или у вас уже есть соображения на этот счёт?
Котляревский открыл оба глаза, сумрачные круги перед которыми рассеялись, и коротко ответил:
— Мы обманем наших сторожей. Расставим часовых, которые будут вести положенную перекличку и создавать видимость нашего присутствия в крепости, а сами уйдём из неё.
— Часовыми придётся пожертвовать, — заметил Карягин.
— Возможно, если им не хватит прыти нагнать нас, когда мы будем на довольном расстоянии. Я сам отберу людей, расставлю их и дам им необходимые инструкции.
— Справитесь? – спросил Павел Михайлович. – Вы, кажется, ещё очень слабы.
Пётр Степанович резко поднялся:
— Среди нас мало таких, кто не был бы ранен. Мои раны не тяжелее иных и выбывать из строя я покамест не намерен.
К ночи охотники, вызвавшиеся на призыв Котляревского, заняли свои посты, и Пётр Степанович, дав им последние наставления, поспешил к основным частям. Нелёгок был для измученных людей пеший поход через горную местность, по извилистым тропинкам, через мелководные, но бурные потоки… Да ещё с ранеными, с подводами да с орудиями…
— Стой! – остановились артиллеристы перед рвом глубоким. Остальная колонна, минуя их, проворно сползала вниз по склону, а затем карабкалась наверх. Не тратить же время на наведение мостов, когда того гляди неприятель позади покажется!
— Да… Но орудия-то этаким порядком не перетащишь… — заметил Карягин, остановившись позади артиллеристов. – И бросить нельзя – неприятелю достанутся. Да и нам ещё сгодиться могут.
Пока командиры пытались придумать, как и из чего наскоро организовать переправу для орудий, у солдат-артиллеристов шло своё совещание. Оно оказалось короче командирского.
— Ребята, спины-то наши на что? – воскликнул Гаврила Сидоров и первым прыгнул в ров. За ним последовало ещё три охотника. – Давай, ребята! Кати пушки по нам! Наши спины крепкие, выдюжат!
Солдаты тотчас подскочили к орудиям, навалились на них. Первая пушка с лёгкостью перелетела на другую сторону, сопровождённая победным «ура». Настала очередь второй. С силой толкнули её солдаты, но она, пойдя по живому мосту как-то накренилась, провиснув правым колесом. Из рва раздался глухой стон. Испуганные солдаты ещё раз толкнули орудие, и оно также оказалось на другой стороне.
В тот же миг все бросились ко рву. На его дне лежал окровавленный Гаврила Сидоров, над которым в слезах склонились его уцелевшие товарищи.
— Убило Гаврилу, — всхлипнул один из них. – Колесо это клятое прямо в висок его ударило…
Героя похоронили здесь же, а когда заравнивали свежую могилу, увидели догоняющих отряд часовых. Хоть эти спастись сумели! Но кроме радости тревога читалась на их лицах.
— Персияне следом идут, увидели, что крепость пуста и в погоню рванули. Скоро будут здесь! – доложили, не успевая отдышаться. – Поспешать надо!
Поспешали, как могли. Котляревский с инвалидною командой и подводами с ранеными шёл впереди, Карягин с остатками отряда и орудиями образовали арьергард. И всё же не измученным и израненным людям состязаться в скорости передвижения! Протяжное «алла!» заслышали русские в трёх верстах от Мухрата. Из облака пыли стремительно летела на отряд персиянская конница.
— Ребята! – крикнул Павел Михайлович, выхватив шпагу. – Защищайте пушки! Пушки развернуть! На передки!
Маленький отряд успел расположиться в каре и встретить противника ружейным залпом. В это время артиллеристы успели развернуть свои орудия и поставить их на передки.
— Снаряды беречь!
Этот приказ и не отдавать можно было. И сами знали пушкари, что снарядов осталось – по пальцам счесть. Каждый – на вес золота! А, значит, ни единого нельзя потратить без пользы. Целились точно, били метко. Конница без орудий в погоню мчалась, и отвечать ей на русский огонь нечем было.
— Молодцы, голубчики! Молодцы! Покажем басурманам, что такое русские солдаты, если доселе не поняли они! – подбодрял своих чудо-богатырей Карягин, время от времени с тревогой поглядывая в сторону Мухрата. – Надо раненых наших прикрыть! Если они успеют до крепости дойти, то все спасены будем! А они успеют! Там – Котляревский…
Инвалидная команда уже приближалась к крепости. В этот момент зоркий взгляд Петра Степановича заметил летевшую наперерез русским группу всадников. Это Аббас-Мирза отрядил их от основного отряда, чтобы защитить Мухрат от вторжения. Сразу поняв намерение противника, Котляревский скомандовал:
— Братцы! Кто из вас в силах держать оружие, вперёд! Сейчас судьба всего отряда зависит от нас!
Живые мертвецы, изувеченные, окровавленные, горящие от лихорадки, сползали солдаты и офицеры с подвод и занимали позиции. Выпрягли и уцелевших лошадей – тоже «кавалерия»! Рвавшегося к крепости неприятеля встретили оружейным огнём – пушки остались у Карягина и не могли помочь делу. Периянская конница замешкалась, и тогда Пётр Степанович, взобравшись на коня, крикнул:
— За мной, братцы! Не посрамим имени русского!
Нет, никак не могли ожидать персияне, что дюжина калек на голодных и вымотанных походом лошадях бросится атаковать их. Но калеки были русскими. А к тому отчаявшимися людьми, которым уже нечего было терять, и для которых единственным спасением был Мухрат, от которого пытались их отрезать на последних шагах похода.
— Бей-руби басурман! Ура!
У самых стен крепости крохотная кавалерийская группа Котляревского сшиблась с персиянскими конниками. Перебитая правая рука Петра Степановича болталась плетью, и он бился левой. Бился, как и его воины, с отчаянием и яростью обречённого, забыв о ранах и не зная пощады. Следом за передовой дюжиной ударили в штыки и пешие инвалиды. Они тащили персиян из сёдел, кололи штыками оказавшихся на земле, никого не оставляя в живых. Они, эти увечные полумертвецы во главе со своим командиром, были страшны в этот час. «Ура» уже не выговаривали пересохшие глотки, лишь утробный рык и хрип рвался из стиснутых зубов, лишь решимостью умереть или прорваться в крепость горели лихорадочно распалённые глаза, лишь ненавистью были перекошены запылённые, почерневшие, измождённые лица…
И конники Аббас-Мирзы не выдержали этой атаки отчаявшихся и обречённых и отступили прочь, открыв путь на Мухрат. Окровавленный Котляревский, получивший в этой схватке знатный сабельный удар, но ещё принуждавший себя держаться в седле, понимая, как важно это для его людей, крикнул из последних сил:
— Победа, братцы! Вперёд герои-молодцы! Мухрат и его запасы ждут нас!
И живые мертвецы, уцелевшие в последнем бою, также нашли в себе силы ответить своему герою-командиру хриплым рёвом, в котором можно было разгадать русское «ура».
Когда ворота крепости отворились, и первые русские воины ступили в неё, Пётр Степанович сполз с коня на руки подхвативших его офицеров, которые тотчас отнесли командира на одну из подвод.
— Доложите полковнику Карягину, что крепость взята! – распорядился Котляревский и потерял сознание.
Он пришёл в себя уже в Мухрате, ворота которого закрылись за остатками отряда Карягина, сумевшего отбиться от полуторатысячной конницы Аббас-Мирзы и даже сохранить свои пушки. Ядра, правда, были израсходованы в последней схватке, и теперь спасённые орудия могли служить лишь для чести осаждённых, но не для помощи им. Крепость, само собой, была уже окружена разъярённым неприятелем… Одно не могло не радовать: в своих надеждах Котляревский и Карягин не ошиблись – запасов в Мухрате оказалось несравненно больше, чем в покинутом Шах-Булахе, и унылая смерть от голода русским чудо-богатырям теперь точно не грозила.
Павел Михайлович отослал в Тифлис Малика Вани с очередным донесением Цицианову. Смельчаку-армянину, знавшему в родных краях каждый звериный лаз, было легче преодолеть становившийся всё более опасным для гонцов путь. С тревогой ожидали в крепости возвращения Малика и вестей из грузинской столицы, но вместо них…
— Цицианов! Братцы, ура! Ци-ци-а-нов! – этот крик дозорного, первым разглядевшего на горизонте русские знамёна, способен был поднять на ноги даже мёртвого.
Всё в Мухрате, что способно было двигаться, и не находилось на позициях, перестреливаясь с противником, высыпало на двор. Карягин и, с немалым трудом передвигавшийся Котляревский, заботливо поддерживаемый полковником, поднялись на стену крепости. В подзорную трубу Пётр Степанович увидел то, что все эти недели более всего жаждал увидеть: русские полки занявшие позиции на господствующих высотах, русские знамёна, гордо реющие в небесной лазури и обещающие скорую викторию и освобождение осаждённых, статную фигуру благородного князя Цицианова, лично предводительствующего войска.
— Наши! Наши! – разносились по крепости ликующие возгласы. – Наши идут нам на выручку! Братцы, спасены! Цицианов пришёл! Ура Цицианову! Да здравствует Цицианов! Ура!
Котляревский перекрестился:
— И впрямь – ура Павлу Дмитриевичу! Не оставил нас пропадать!
Перекрестился и Карягин:
— Слава Богу, спасены!

3
«Если через пять дней я не получу испрашиваемого разрешения, то, невзирая ни на что, пойду за Аракс; ибо если Аббас-Мирза успеет овладеть Талышинским ханством, то это будет такой вред, что его нельзя будет поправить», — этот рапорт Котляревский отправил главнокомандующему всего лишь неделю назад. И, как водится, не получил на него ответа. И, вот, Талышинское ханство возмутилось, и 10000 персиян вошли в крепость Ленкорань в то самое время, как Аббас-Мирза убаюкивал старика Ртищева разговорами о мире…
И как тут было не вспомнить отважного Цицианова? Этот мудрый и благородный воин некогда бы не дал водить себя за нос подобным образом! Хотя однажды обманут был и он, и этот обман стоил ему жизни… Павел Дмитриевич был предательски зарезан посланником из объявившей о сдаче Бакинской крепости. Он должен был вручить русскому главнокомандующему ключи от покорённого города, но вместо этого поразил выехавшего ему навстречу генерала ударом кинжала… Совсем так же, как некогда поразила царица Мариам Лазарева…
Проведя на Кавказе много лет, Котляревский знал, что вероломство – составляет самую суть противника, что противник, будь то персияне или разбойники горских племён, понимают лишь один язык – победоносного оружия. Сперва должно победить, а лишь потом разговаривать, налаживать административное устройство и заниматься прочими важными, но не первостепенными задачами.
Но новый наместник этого не понимал. Николай Фёдорович Ртищев был по натуре своей добрым и честным человеком и достойным воином, отличившимся во многих кампаниях. Однако преклонные лета выработали в нём переходящую в медлительность и нерешительность осторожность и чрезмерное желание угодить вышестоящему начальству. А начальству в годину наполеонова нашествия куда как важен был мир на Кавказе, пусть даже самый худой.
Посему, едва прибыв к новому месту службы, Николай Фёдорович занялся миротворчеством. Начал он с того, что собрал в Моздоке для мирных переговоров чеченских старшин и осыпал их подарками, полагая таким образом задобрить вечных бунтарей. Чеченцы подарки взяли и… в ту же ночь, возвращаясь домой, напали за Тереком на обоз самого Ртищева и разграбили его почти на глазах генерала.
Казалось бы, это должно было охладить миротворческий пыл Николая Фёдоровича? Но нет! Теперь к величайшему негодованию Котляревского новый наместник решил задабривать Аббас-Мирзу. Аббас-Мирзу! Этого волка, не упускавшего случай вторгнуться в русские пределы, опустошить их, поднять восстания непокорных племён… Но Ртищев повёл с ним переговоры, используя посредничество англичан, издавна помогавших Персии и стремившихся её руками ослабить влияние России в регионе. Английский посланник в Тегеране прислал в Тифлис своего племянника, и Николай Фёдорович провёл для него смотр войск. Пока англичанин трафил неисполнимым грёзам старика о мире, Аббас-Мирза продолжал нападать на приграничные области… Наконец, пришло известие в Тифлис, что персияне готовятся сделать нападение уже на самую Грузию. Ртищев всполошился и послал к Араксу три небольших отряда во главе с Котляревским для защиты Карабаха и пресечения возможного движения неприятеля к Тифлису.
Аббас-Мирза, конечно же, не преминул вступить в русские владения, но переписка о мире при этом продолжалась… Помилуй Бог! Довольно было перейти трём русским отрядам Аракс, чтобы проучить зарвавшегося шахского наследника и отогнать его орду прочь от русских пределов! Но Ртищев всё ещё надеялся на мир…
Старый генерал сам прибыл к Араксу для переговоров и послал к Аббас-Мирзе офицера с предложением назначить место для встречи. В ответ нахальный персиянин предложил русскому главнокомандующему приехать к нему, на 80 верст вглубь Персии. На то, чтобы не сунуть голову в петлю, осторожности Николая Фёдоровича, разумеется, хватило. Но предложение ответить на дерзость нападением было им категорически отвергнуто:
— Нам нужен мир, а не новое кровопролитие!
И, вот, пало Талышское ханство… В точности, как предсказывал Котляревский… На обеде у главнокомандующего, на котором традиционно присутствовали все старшие офицеры, Пётр Степанович не находил себе места. А пространные рассуждения Ртищева о возможностях мирного договора с вероломными разбойниками, уже почувствовавшими вкус к вседозволенности, доводили его до белого каления.
— Осмелюсь в очередной раз доложить, ваше превосходительство, — наконец, не выдержал он, — что мирные переговоры лишь с каждым днём ухудшают наше положение! Сегодня Аббас-Мирза восставил против нас Талышское ханство, завтра последуют другие! Вместо прекращения кровопролития, вы лишь многократно умножите его! Единственный способ остановить большую войну – это атаковать персиян прямо теперь! И в этом случае я обещаю решительную победу!
Породистое продолговатое лицо Ртищева с изогнутым носом побледнело, а большие тёмные глаза, обычно полуприкрытые длинными веками, широко распахнулись и впились в Котляревского полным раздражения взглядом.
— Молодые генералы, — произнёс он сдержанно, поджав губы, — должны, прежде всего, выучиться молчать перед старшими.
— Когда дело идет о спасении людей и славы русского оружия, я не стану уклончиво молчать там, где надо говорить правду! – вспыхнул Пётр Степанович. – Если же мои слова неугодны вашему превосходительству, то прошу вовсе уволить меня от службы, ибо к делу мира я, по-видимому, непригоден!
Николай Фёдорович побледнел ещё больше, но, сохраняя самообладание, ответил:
— Каждый дворянин имеет право выходить в отставку, когда пожелает.
Котляревский покинул обед, провожаемый встревоженными взглядами сослуживцев, а, едва ступив в свою палатку, принужден был выдержать атаку друзей – подполковника Шультена и майора Енохина.
— Пётр Степанович, душа моя, да ты в своём ли разуме? – первым налетел на него коренастый Шультен, сильно припадавший на правую ногу. – Так дерзить главнокомандующему!
— Помилуй Бог! Слухи в нашем лагере разносятся, как в убогом селе! – с досадой откликнулся Котляревский.
— А что бы ты хотел? Войско уже волнуется! Многие просто пали духом, узнав о твоей отставке!
— Одумайтесь, право, — приблизился и Енохин. – Зачем делать такой подарок Аббасу? Ведь уйди вы теперь с Кавказа, и пропало дело! Аббас, пожалуй, и до Тифлиса дойдёт!
— А что толку, что я теперь здесь, если эта старая баба вяжет мне руки своими запретами и заклинаниями о мире, которого нет и не может быть?! – взорвался Котляревский. – Я не могу участвовать в этом миротворческом балагане и ждать, когда Аббас-Мирза захватит половину Кавказа, а другую возмутит против нас! И не могу молчать, видя безумие задабривания хищника! Да и что теперь говорить… — Пётр Степанович махнул рукой. – После сегодняшней перепалки я уже не могу служить под началом Ртищева.
— А о войсках ты подумал? – нахмурился Шультен.
— Я высказал то, что обязан был высказать. И после того, что ответил его превосходительство, обязан подать рапорт об отставке. И ты, мой друг, это понимаешь не хуже меня.
— Остаётся надеяться, что старик окажется мудрее и не примет твоего мальчишеского рапорта, — сердито бросил Шультен. – Ты можешь быть тысячу раз прав, но ты отвечаешь за войско и не можешь оставить его в такое время, когда нужен ему более, чем когда-либо, — с этими словами подполковник вышел из палатки.
Котляревский и сам сознавал, что проявил чрезмерную и непозволительную горячность, но обратного пути уже не было, и он достал из походного сундука бумагу и чернила для рапорта.
— Полно, Енохин, — похлопал он по плечу печального майора. – Лучше подумай о том, что я наконец-то смогу сдержать слово, данное твоей Варе, и повести её к венцу.
Полное, добродушное лицу Енохина сразу посветлело. Он очень любил свою красавицу-дочь и был безмерно счастлив, когда его командир, уже генерал и признанный герой, обратил на неё благосклонное внимание.
— Моя юница души в вас не чает, — сказал он. – Всякий час ожидает своего ясного сокола.
— Ну, вот, и напиши ей, что скоро прилетит к ней сокол её, — улыбнулся Пётр Степанович. Воспоминание о Варе отогрело и успокоило его сердце. Эта милая, добрая девушка, почти ещё дитя, стала первой женщиной, при встрече с которой чаще забилось его сердце, без малого двадцать лет не знавшее ничего, кроме войны.
Его лета стремились к тридцати, но до сих пор он не думал о женитьбе. Когда уж было думать в постоянных походах и сражениях? Да и что мог он предложить будущей жене? Ни кола, ни двора… И всё те же постоянные походы, за которыми и не видать ей мужа. Но, вот, получив отпуск после очередного ранения, Пётр Степанович поехал в родную деревню проведать старика-отца. Сопровождал его также отпускной майор Енохин, следовавший на побывку к семейству. В этом почтенном семействе Котляревский прогостил тогда три дня, окружённый заботой и лаской жены и дочери добряка Енохина. Эта забота, эта ласка была внове для генерала-солдата. Рано лишившийся матери, он не успел изведать их в своей жизни…
Варе было в ту пору четырнадцать. Тонкая, лёгкая, она точно не касалась земли, а порхала над нею, сияя ясной улыбкой, озаряя светом чудных синих глаз-озёр… В эти глаза нельзя было не влюбиться. А того паче в тот взгляд, которым взирали они… В нём был и детский восторг перед прославленным героем, и застенчивая девичья робость, и уже женская внимательная, чуткая ласка… Котляревскому было удивительно хорошо в обществе этой полуженщины-полуребёнка, несколько раз они прогуливались по саду, и Варя рассказывала ему о своей нехитрой девичьей жизни, мелодично звенел её голос и смех… А Пётр Степанович всё больше молчал и слушал её, и любовался ею. И впервые постигал значение дотоле позабытого и непонятного слова «уют». С этой девочкой было ему уютно и радостно…
На обратном пути он вновь заехал к Енохиным и, не привыкнув откладывать дела в долгий ящик, сделал Варе предложение. Девочка приняла его с восторгом, с не меньшей радостью дали своё согласие и родители. Свадьбу решили играть, как только юной невесте исполнится шестнадцать.
Шестнадцать милой Вареньке исполнилось ровно месяц назад. Вот, уж кто не только не огорчится его отставке, но будет счастлив оной – она, бедняжка, так измаялась быть в вечной тревоге о всякий день рискующем жизнью женихе… Правда, волнения её этою отставкой не завершаться. Ведь Пётр Степанович покинет лишь Кавказ, а не армию. Армии теперь как никогда нужны её воины, нахальный корсиканец явился на русскую землю, и пора проучить его, как здешних разбойников.
Но прежде он сдержит слово и женится на Вареньке. Она ждала этого часа без малого два года! Да и он ждал не меньше…
— Пётр Степаныч, свет мой! К тебе гости! – взволнованно сообщил Шультен, почти ворвавшись в палатку.
— Неужто сам Аббас-Мирза? – усмехнулся Котляревский.
— Лучше! Его превосходительство прислал адъютанта известить, что будет к тебе нынче на чай.
— Ко мне на чай? – опешив, переспросил Пётр Степанович. Явлению шахского наследника он был бы удивлён куда меньше!
— Именно! Я сейчас обо всём распоряжусь, а ты… Душа моя, ради всех нас, друзей твоих и соратников, будь на сей раз учтив и не лезь на рожон! Очень прошу тебя от имени всего войска!
Хозяйственный и основательный немец, Шультен всё подготовил к приёму высокого гостя. Ртищев прибыл к Котляревскому с парой адъютантов, но и их оставил ждать снаружи. Оставшись с молодым генералом наедине, Николай Фёдорович сказал:
— Дорогой Пётр Степанович, я прошу вас простить мне мою старческую нетерпимость. Я на Кавказе человек новый, многого ещё не понимаю. Вы же – душа Кавказской армии и покидать её не должны ни при каких обстоятельствах. Потому прошу вас отказаться от своего намерения подать в отставку.
Сказано это было необычайно тепло и искренне. Тёмные глаза главнокомандующего смотрели прямо и без тени лукавства.
— Помилуйте, ваше превосходительство! – воскликнула Котляревский, глубоко тронутый способностью старого генерала повиниться перед обиженным подчинённым. – Это я должен просить прощения вашего за взятый мной недопустимый тон, за допущенную непозволительную дерзость! Простите меня великодушно!
Ртищев мягко улыбнулся:
— Полно, в вас говорила ревность по славе Отечества… Но поймите и меня. Я не могу рисковать, я имею наказ Государя удерживать мир в этом краю, пока не минет нас опасность главная – Бонапарт…
За ужином главнокомандующий объявил:
— Обстоятельства требуют моего немедленного возвращения в Тифлис. Вы лучше меня знаете край и характер войны, поэтому я доверяю вам действовать во всём по собственному усмотрению. Кроме одного. Аракса вы с вашей горсткой храбрецов переходить не должны! Ваших сил для битвы недостаточно, а мне нечем подкрепить вас. Если вы и ваши люди погибните, то границы наши уже некому будет оборонить. Всецело полагаюсь на ваш опыт и благоразумие!
— Благодарю вас за доверие, ваше превосходительство, — отозвался Котляревский, выдержав пристально-испытующий взгляд Ртищева. – Клянусь оправдать его лучшим образом!
— Самоуверенности вам не занимать, — усмехнулся старик. – Но ваши заслуги дают вам на неё право.
На другое утро Николай Фёдорович со свитой покинул лагерь. Проводив его, Пётр Степанович подозвал к себе Шультена:
— А что, брат Иосиф, отчего это карабахских хан не изволил проводить почтившего своим присутствием его владения нашего главнокомандующего?
— Собака держит нос по ветру, — отозвался подполковник. – Мы из-за бонапартишки послабели шибко, за Араксом полчища Аббасовы стекаются, того гляди сюда заявятся. Вот, он, знать, уже нового хозяина ждёт и угодничать перед ним торопится.
— Слишком торопится, — нахмурился Котляревский, давно приметивший непочтительность, с которою стали относиться к русским в Карабахе в последнее время. А публичное презрение, выказанное ханом русскому главнокомандующему, могло послужить самым дурным примером населению, и без того подстрекаемому к возмущению персиянскими агентами.
— Как думаешь, брат Иосиф, не пора ли напомнить хану о хороших манерах и долге гостеприимного хозяина?
— Пора, брат Пётр, — согласился Шультен.
Уже через час оба офицера прибыли в Шушу и лихой рысью въехали прямо на ханский двор. Карабахский властитель полулежал у фонтана, куря кальян, в окружении своей челяди. Челядь весьма встревожилась и схватилась за кинжалы, завидя непрошеных гостей. Но Котляревский подскакал к хану и, размахивая нагайкой, крикнул:
— Я тебя повешу!
Хан, знавший Петра Степановича ещё с той поры, как он был комендантом Шуши после Лисаневича, недоумённо развёл руками:
— За что ты гневаешься?
— Как за что! Разве ты ни во что ставишь русского сардаря, что смел не приехать проводить его и проститься с ним?! Ты должен был явиться к нему и провожать его!
— Как? – изобразил удивление хан. – Разве высокородный сардарь уже покинул нас? Клянусь Аллахом, я не знал об этом, иначе бы проводил его, как и подобает хозяину!
— Аллах, должно быть, уже устал краснеть от ваших неверных клятв! Сардарь ещё не успел уехать далеко, и ты можешь успеть принести ему свои извинения!
Хан тотчас же распорядился погрузить на мулов предназначенные для русского главнокомандующего дары и уже через полчаса выехал догонять его.
— Ну, вот, — довольно заключил Котляревский, — дома мы восстановили порядок и показали, кто здесь хозяин. Теперь пора поучить уважению Аббас-Мирзу…
— А как же запрет Ртищева? – спросил Шультен.
— Победителей не судят, — отозвался Пётр Степанович, пришпоривая коня.
В успехе задуманного предприятия он был совершенно убеждён и имел к тому достаточным основанием весь свой боевой опыт.
Два года назад поддерживаемые англичанами персияне заключили союз с турками и вторглись в Карабах, защита которого была вверена Котляревскому. Войска Аббас-Мирзы заняли крепость Мигри, находящуюся на неприступных скалах. Тогдашний главнокомандующий генерал Тормасов отправил Петру Степановичу распоряжение не пытаться взять цитадель штурмом во имя сохранения солдатских жизней. Этот приказ, однако, пришёл, когда Мигри была уже взята…
В распоряжении Котляревского было всего 400 человек без артиллерии. Гарнизон крепости составлял 2000 человек, а неподалёку располагались основные силы Аббас-Мирзы. Днём и ночью русские солдаты обходными путями, звериными тропами, через утёсы и ущелья пробирались к Мигри и в итоге, незамеченные неприятелем, неожиданно ударили на неё с трёх сторон. К тому моменту, когда основные силы персиян, заслышав выстрелы, пришли на помощь своим, крепость была уже в руках Котляревского. Взбешённый Аббас-Мирза пытался вновь взять её штурмом, но, потерпев неудачу, вынужден был отступить. Однако, в планы Петра Степановича не входило дать неприятелю уйти. Незаметно преследуя персиян, его отряд напал на них ночью при переправе через Аракс. Нападение было столь неожиданным, что неприятельское войско было истреблено практически полностью.
Через год Котляревский повторил свой подвиг, взяв крепость Ахалкалаки, от которой прежде принужден был отступить генерал Гудович. Пройдя всё теми же звериными тропами, там, где орлы вьют себе гнёзда, русские под покровом ночи вышли из ущелий и незаметно окружили крепость. Неприятель спохватился лишь тогда, когда из ночного мрака по приставленным к стенам крепости лестницам на них стали проворно взбираться русские солдаты, спорящие меж собой, кому лезть на приступ первым. В ту ночь покрыл себя славой капитан Шультен! Во главе гренадер бросился он на батарею, которая была всех ближе, и, овладев ею, устремился на две других и также занял их. К утру Ахалкалаки была занята русскими, а гарнизон большей частью уничтожен. Котляревский послал капитана Шультена с донесением к главнокомандующему, а тот оказал герою честь, отправив его с тем же победным известием к самому Государю…
После таких-то побед мяться в нерешительности у берегов Аракса, дожидаясь, пока инициативу возьмёт на себя противник? Нет уж, самое это напрасное и пагубное занятие! Дурно и непростительно офицеру нарушать приказы, но ведь Суворов как учил? Местному видней! То есть тому, кто ближе к месту боевых действий, виднее, что надлежит предпринять.
К тому подозревал Котляревский лукавство в ртищевском распоряжении. С одной стороны дал полную свободу действий и решений, с другой наложил запрет… Перед Государем старался прикрыть себя старик на любой случай. Если молодой генерал приказ нарушит и победит, то победителей не судят, и Ртищеву хвала за победу подчинённого. Если же проиграет, то на нём, нарушителе приказа Главнокомандующего, вся вина будет, а сам Николай Фёдорович никак не ответственен.
Едва Пётр Степанович вернулся в лагерь, как ему донесли, что противник, дотоле укреплявшийся на противоположном берегу с явной целью перейти в наступление, вдруг стал сворачивать приготовления и… отступать. Котляревскому не потребовалось много времени, чтобы разгадать план Аббас-Мирзы. Здесь, у Шуши, его уже ждали, и ждал не кто-нибудь, а Котляревский, чьё имя слишком хорошо было ведомо персиянам. Шахский наследник решил обмануть русских и ударить там, где они этого не ожидают.
— Верно рассудил, — заметил Пётр Степанович. – Я бы сделал то же. Такой удар для нас всего опаснее, от него мы не успеем и не сможем защититься. Что ж, он хочет обмануть нас, а мы ему помешаем!
В распоряжении Котляревского было полторы тысячи солдат, пятьсот кавалеристов и девять орудий. На другом берегу стояло 30-тысячное войско…
— Бить в барабаны! Трубить поход! – распорядился генерал.
Когда его отряд был построен, он коротко обратился к солдатам:
— Братцы! Нам должно идти за Аракс и разбить персиян. Их на одного десять; но храбрый из вас стоит десяти, а чем более врагов, тем славнее победа. Идем, братцы, и разобьем!
— Ура! Ура Котляревскому! – раздалось в ответ.
Через Аракс переправились пятнадцатью верстами выше персиянского лагеря и, бодрым маршем одолев ещё 70 верст, вышли противнику в тыл. Пётр Степанович сразу отметил выгодное расположение неприятельской конницы, стоявшей на возвышенности, и направил туда свой первый удар.
Неожиданное нападение привело персиян в панику. Аббас-Мирза попытался обойти захваченную возвышенность и выбить оттуда русских, но был встречен штыковой атакой и принужден отступить. После этого сражение превратилось в позорное бегство противника. Несмотря на угрозы и увещевания английских офицеров, персияне панически бежали за реку Дараурт, бросив свой лагерь со всеми припасами, одних тюков с английскими патронами нашлось в нём четыре сотни…
Но Пётр Степанович был сосредоточен на другом. Отгонять и рассеивать противника – дело пустое, ибо рассеянные силы соберутся вновь. Поэтому противника надо уничтожать. Посланные лазутчики донесли, что персияне затворились в горной крепости Асландуз на другом берегу Дараурта. Что ж, не привыкать русским брать такие цитадели! А, вот, Аббас-Мирзе после Мигри и Ахалкалаки пора бы не слишком рассчитывать на неприступность высоких стен и отвесных утёсов!
Действовали, как всегда, ночью. Любил Котляревский это время суток. Ночью противник расслабляется, не ждёт удара. Ночь, прежде бывшая покровительницей татей, сделалась теперь верной союзницей русского воинства. Как тени переправился закалённый в боях отряд через Дараурт, с ловкостью барсов вскарабкался по склонам… Вот, и Асландуз! Костры… Кальяны… Беспечные голоса не чувствующих угрозы людей, предающихся отдыху и неге после пережитых накануне волнений, боя с этими остервенелыми русскими, тяжелого перехода. Они, позорно бежавшие от горстки смельчаков, искренне почитали себя героями, имеющими право отдохнуть в сладких грёзах о прекрасных гуриях.
И вдруг…
Трудно вообразить себе тот смертельный ужас, который испытали персияне, когда вместо призрачных гурий в кровавых отблесках костров явились пред них полные ненависти лица русских солдат.
— Алла! Алла!..
Засверкали штыки и сабли, творя беспощадную расправу. И напрасны были все вопли, все мольбы о помиловании. Даже «ура!» не раздавалось в этот час на стенах Асландуза. Русские, измотанные двумя переправами и переходами за сутки, берегли силы. И сил этих уже не осталось на жалость, на снисхождение к сдающимся.
— Довольно! Довольно! – крикнул было Котляревский, желая прекратить кровавую расправу над безоружными, но его не слышали. В этот момент Пётр Степанович заметил группу персиян, убегавших в башню, расположенную на самой вершине горы, и надеявшихся укрыться в ней. Не медля ни мгновения, генерал бросился в погоню за беглецами. Укрепление было взято тотчас с налёта, а персияне, искавшие там спасения, перебиты.
Первые лучи зари робко окрасили зрелище кровавой тризны… Подполковник Шультен, как всегда основательный и успевший осмотреть и сосчитать трофеи, доложил возвратившемуся Котляревскому:
— Взято пять знамён и одиннадцать пушек! – и тотчас подведя Петра Степановича к одной из них, указал: — Обрати, брат Пётр, внимание на трогательную надпись!
— От короля над королями шаху над шахами, в дар, — прочёл Котляревский. – Заботится его английское величество о наших врагах, ничего не скажешь… В Европе вместе противу Бонапарта бьёмся, а здесь они на всяком шагу нам каверзы готовят. Экая, право, двоедушная порода у этих островетян!
— Жаль не попались они нам, ушли с Аббас-Мирзой!
— Жаль, что ушёл Аббас. Вот, чья голова была бы лучшим трофеем.
— С ним спаслось не более полусотни душ. Остальные отправились к аллаху. Мы сосчитали убитых. Девять тысяч.
— Неужто столь много, брат Иосиф?
— Брат Пётр, ты ведь знаешь мою немецкую педантичность!
Котляревский улыбнулся и, окинув удовлетворённым взглядом покорённую крепость, заключил, хлопнув друга по плечу:
– Здесь нам более делать нечего. Трофеи берём с собой. Стены взорвать, чтобы и помину не осталось. Солдаты пусть передохнут немного, и выступаем в обратный путь. Думаю… милейший Николай Фёдорович простит нам наше дерзкое нарушение его приказа, когда мы поднесём ему на блюдце столь изрядную победу.
— Ртищев – старик добрый, — улыбнулся Шультен. – Так что, сдаётся, скоро все мы получим новые чины и награды.
— Да… добрый… — по лицу Петра Степановича пробежала тень. – Только от его миротворческого усердия у нас теперь Ленкорань, как заноза в непристойном месте. И занозу эту, брат Иосиф, нам с тобой ещё с кровавым потом извлекать придётся.
— Полно, душа моя, оставь заботу завтрашнего дня завтрашнему дня! А сегодня насладимся викторией нынешней!
— И то верно, — согласился Котляревский.
— Как вернёмся, испроси-ка отпуск у главнокомандующего! Варвара-то, поди, ждёт не дождётся!
При упоминании о наречённой потеплело на душе Петра Степановича, но тотчас отогнал видение блазнящее:
— Не время теперь для отпусков. А, вот, соснуть часок перед походом будет недурно… А ты, брат Иосиф, отошли пока гонца к его превосходительству с кратким донесением.
— Что прикажешь написать?
— Бог, ура и штыки даровали и здесь победу Всемилостивейшего Государя, — ответил Котляревский, расстилая в тени плащ и устало опускаясь на него. – А про пушки, знамёна и прочее ты всё лучше меня знаешь. Только, друг мой, прошу тебя, не пиши о девяти тысячах убитых персиян, напиши о двух.
— Почему? – почти обиделся Шультен.
— Потому, брат Иосиф, — ответил Котляревский, — что если написать правду, то нам с тобой всё равно не поверят!

4
Часы не били. Они молчали всегда, ибо всякий громкий звук причинял невыносимую боль их страдальцу-хозяину. Но он всегда знал, который час они показывали. Знал и теперь: 11 ночи… Несмотря на октябрь, ночь по-южному тепла и тиха, лишь издали долетает до «Доброго приюта» плеск волн. А луна на ущербе теперь… И это хорошо, потому что её полнота полнит и меру боли…
11 ночи. Да, он не ошибся, узнав этот час. Но узнал он и другой час. Свой час…
Последние дни Пётр Степанович уже не поднимался с постели, не было сил, но теперь, собрав последние, поднялся, надел халат, вышел, едва переставляя ноги, из комнаты. Тотчас прибежали испуганные племянники, засуетились вокруг:
— Дядюшка, зачем это вы поднялись? Вам же лежать доктора велели!
— Помогите мне дойти до кресла, — слабо попросил Пётр Степанович.
Его бережно проводили в кабинет, усадили в кресло, за стол, за которым привык он работать, и в ящике которого и теперь ещё лежали неоконченные письма и заметки в журналы. Жаль, что не закончить их уже… И без того нелегко писать, продираясь через боль, окольцовывающую голову, преодолевая мучительную дрожь в руках, а уж теперь… Пришёл час, тот самый, уже однажды пробивший, но зачем-то отсроченный почти на сорок лет…
Но другого жаль больше. Жаль любимой старшей племянницы… Пётр Степанович думал заключить с нею фиктивный брак, чтобы по смерти его она могла наследовать его генеральскую пенсию, а, вот, не успевалось.
Племянники и племянницы продолжали тревожно толпиться вокруг, ожидая распоряжений и не смея произнести хоть звук, зная, что это может раздражить дядюшку.
Дальняя это всё родня, двоюродная, троюродная… Да иной нет. Хоть бы один из этих толпящихся человеком стал, способен оказался достойно послужить Царю и Отечеству. Он бы пусть и наследовал всё… Да ни в ком не мог разглядеть единственный, но по-прежнему зоркий глаз такого наследника. Значит, разделят поровну…
— Подайте мне мою шкатулку!
Тотчас явилась шкатулка, и Котляревский дрожащими руками открыл её. Перво-наперво извлёк миниатюрный портрет и с трепетом поднёс его к губам. Милая, незабвенная, нежная ангел Варенька! И за что так жестока оказалась к тебе судьба? Ты ждала суженного – 31-летнего героя-генерала, а на его месте явился изуродованный калека. Но ты не испугалась ни уродства его, ни болезни, ты покрыла слезами и поцелуями его раны и всю себя отдала ему, желая быть ему опорою и утешением. А что же вышло?.. И года не продлилась семейная жизнь. Умерла ангел Варенька в родовых муках. А с нею и дитя… И ничего не осталось живому мертвецу, мертвец должен быть мёртв, мертвец не может иметь продолжения… Именно тогда он заказал себе печать со скелетом, которой стал скреплять все бумаги.
Милая, незабвенная, бедная Варенька… Далеко похоронена она от «Доброго приюта», там, где жили они свой единственный год почти сорок лет назад… Здесь же лишь одна дорогая могила – верного Шультена. Друга, управляющего имением, самого близкого человека во все эти десятилетия. Кто бы мог подумать, что живому мертвецу доведётся пережить и этого здоровяка… Он ушёл год назад. Что ж, теперь пришла пора свидеться. И с ним. И с Варенькой. И с обоими отцами – родным и названным… И со сколькими ещё!..
Следом из шкатулки было извлечено драгоценное письмо Государя Николая Павловича, писанное им тотчас по восшествии на престол:
«Отличное служение на поприще военном и неоднократными опытами доказанное искусство и храбрость ваши, не переставали обращать на себя внимание в Бозе почивающего Брата Моего, который, с прискорбием видя, что расстроенное здоровье и раны, полученные вами на поле чести, были действительными препятствиями к дальнейшему продолжению службы, принужден был согласиться на временное ваше от оной удаление. Отдавая всегда должное уважение заслугам вашим и зная всю пользу, которую опытность и храбрость ваша могут принести отечеству, при возникающих ныне неприязненных делах с персиянами, Я льщу Себя надеждою, что время уврачевало раны ваши и успокоило от трудов, понесенных для славы российского оружия, и что, при настоящих обстоятельствах, вы не откажете Мне вступить на то поприще, на коем вы подвизались с таким успехом. Уверен, что одного имени вашего достаточно будет, чтобы одушевить войска, предводительствуемые вами, устрашить врага неоднократно вами пораженного и дерзающего снова нарушить тот мир, которому открыли вы первый путь подвигами вашими».
И теперь наворачивались слёзы при чтении. А тогда! Четверть века назад! Вся душа, всё естество рвалось ответить благодарным согласием на монарший зов! Но…
«Желал бы излить последнюю кровь на службе твоей, Всемилостивейший Государь, но совершенно расстроенное здоровье, а особенно головная рана, недавно вновь открывшаяся, не позволяя мне даже пользоваться открытым воздухом, отнимает всякую возможность явиться на поприще трудов и славы» — так принужден он был ответить…
Наконец, в руках Котляревского оказался небольшой ларец. Генерал откинул крышку и показал ахнувшим племянникам его содержимое – осколки костей…
— Их всего сорок, — произнёс Пётр Степанович. – Все они извлечены из моей многострадальной головы… Вот что было причиною, что я не мог принять назначения и служить до гроба Престолу и Отечеству… Это вам останется на память обо мне…
Память о нём… Память о Ленкорани. Ни в один поход не шёл Котляревский с таким тяжёлым, угрюмым чувством, как в тот, последний. «Итак, я выступаю; эта экспедиция меня сильно тревожит. Прошу Бога о помощи и могу назваться слишком счастливым, если Бог даст кончить счастливо», — писал он одному из тифлисских друзей.
Возвращение Ленкорани было необходимо для окончательной победы над персиянами. Это понимали все. И понимали в числе прочих англичане, чьи фортификаторы старательно укрепляли крепость. Окружённая болотами, защищённая валами и земляными верками гранитная цитадель была буквально унизана орудиями. Оборонял её четырёхтысячный гарнизон во главе с Садык-ханом.
Отряд Котляревского численностью в полторы тысячи гренадеров и 470 казаков при шести орудиях подошёл к непреступным стенам в конце декабря, по дороге захватив крепость Аркевань, двухтысячный гарнизон которой бежал, бросив все пушки. Пётр Степанович предложил Садык-хану сдаться, напомнив Мигри, Ахалкалаки и Асландуз, но этот персидский воин был не чета другим.
— Напрасно вы думаете, генерал, что несчастие, постигшее моего государя, должно служить мне примером. Один Аллах располагает судьбою сражения и знает, кому пошлет свою помощь! – таков был его полный достоинства ответ, который Котляревский не мог не оценить.
Хан поклялся победить или умереть. Петру Степановичу оставался такой же выбор, о чём и написал он Ртищеву: «Мне, как русскому, остается только победить или умереть; ибо отступить значило бы посрамить честь оружия российского».
В последний день грозного 1812 года, 31 декабря, дождавшись ночи, русские войска пошли на штурм Ленкорани. Тремя колоннами быстро двинулись они к крепости, соблюдая мертвую тишину. Но на сей раз неприятель оказался готов к ночной атаке, и нападавших, ещё не доходя до крепости, встретил шквальный огонь. Под градом пуль и снарядов русские чудо-богатыри спустились в ров и стали укреплять лестницы, но засевшие на стенах персияне стали засыпать их ручными гранатами. Атакующие несли огромные потери, погибли их командир, подполковник Ушаков, и многие офицеры. Всё же уцелевшие солдаты сумели укрепить лестницы и бросились на стены. Их встречал град камней и гранат. Один за другим сыпались в ров убитые и искалеченные герои. И, вот, уже дрогнули они перед таким яростным сопротивлением… Увидев это, Котляревский сам бросился в заполненный его убитыми храбрецами ров, тотчас получив пулю в ногу. Зажимая рану рукой, он устремился к лестницам с криком:
— Сюда, молодцы-голубчики! Вперед, ребята! За мной!..
С криком «ура!» вдохновлённые примером своего обожаемого командира солдаты последовали за ним.
А в следующий миг всё почернело, и осталась только страшная, невыносима боль и неумолчный гул и грохот, слившийся в одну чудовищную какофонию… Но в этой какофонии ещё различалось одно такое дорогое и понятное сердцу слово – «Ура!»
А потом он различил горестный плач над своим безжизненным телом и понял, что это по нём плачут его солдаты, нашедшие его среди других мертвецов. С усилием открыв уцелевший глаз, Котляревский прошептал:
— Я умер, но все слышу и уже догадался о победе вашей…
За эту победу русские отдали свыше трёхсот жизней. Её итогом стал Гюлистанский мир, по которому карабахское, ганжинское, шекинское, ширванское, дербентское, кубинское, бакинское ханства и часть талышинского с крепостью Ленкоранью были признаны на вечные времена принадлежащими России, и Персия отказалась от всяких притязаний на Дагестан и Грузию.
И такой триумф остался полностью в тени европейских побед! Это всегда задевало Котляревского несправедливостью. «Кровь русская, пролитая в Азии, на берегах Аракса и Каспия, не менее драгоценна, чем пролитая в Европе, на берегах Москвы и Сены, а пули галлов и персиян причиняют одинаковые страдания», — писал он в одной из своих статей.
Цена победы… Триста с лишком жизней… И среди них – жизнь его, генерала Петра Котляревского. «Я сам получил три раны и благодарю Бога, благословившего запечатлеть успех дела сего собственною моею кровью. Надеюсь, что сей же самый успех облегчит страдания мои», — написал он Ртищеву со своего одра. Однако, не всякое страдание возможно облегчить успехом…
Как он мог выжить? Никто не ответит на этот вопрос, даже славный доктор, которому Петр Степанович всю жизнь выплачивал пенсию в благодарность за спасение. Правая челюсть, правая скула, правый висок – всё было раздроблено двумя пулями. Осколки черепа выходили из уха и впивались в мозг. Глаз вытек. Лицо навсегда перекосило.
Но он остался жить. Только это была уже совсем иная, чужая жизнь. Жизнь, в которой он был лишён возможности служить Отечеству, жизнь инвалида. Но… ведь и это жизнь? И для чего-то дана она? И значит, следует, чтобы была от неё польза…
На пожалованные Государем деньги Пётр Степанович купил имение неподалёку от Бахмута. Там и схоронил он свою Вареньку и дитя… Жить же там оказалось для него невыносимо, ибо малейший холод причинял его голове нестерпимую боль и принуждал сидеть взаперти. После многолетних мучений он перебрался в Феодосию, и тёплый крымский климат, а также гомеопатия самым благотворным образом повлияли на его здоровье. Последние тринадцать лет боли терзали генерала гораздо меньше.
Мыза «Добрый приют» стала приютом для многих искалеченных сослуживцев Котляревского. Благодаря Шультену, его имение приносило стабильный доход, разведение мериносов также оказалось делом выгодным. И этот доход давал возможность изувеченному генералу помогать другим инвалидам в их нужде. Эта благотворительность стала главной отдушиной в жизни Петра Степановича.
40 лет после смерти… Вот и прожито. Пройдено. Отмерено. Скользит бесшумно стрелка по циферблату, отмеряя последние минуты. Вечное море играет своими волнами, облизывая и шлифуя прибрежные камни… Вечное море! Недаром так влюблён в него милый друг и неизменный гость Айвазовский! Всё пройдёт, всё канет, всё рассеется, и лишь небо и море никогда не переменятся и при этом ни в какой миг не будут одинаковы. Хорошо бы взглянуть на него ещё раз… Но уж поздно… Который час теперь? Катится стрелка бесшумно, но голова знает её ход. Два часа по полуночи… Ныне отпущаеши раба твоего…
— Дядюшка, дядюшка, что с вами? Дядюшка, очнитесь!
— Пошлите за доктором!
— Полно, ему уже не нужен доктор. Ступайте за священником.
Утром на рейде Феодосии выстроилась эскадра кораблей Черноморского флота с приспущенными траурными флагами.

_________

Генерал-от-инфантерии Пётр Степанович Котляревский был навечно зачислен в списки Грузинского гренадерского полка. На ежевечерней перекличке фельдфебель первой роты первого батальона выкликал: «Генерал от инфантерии Петр Степанович Котляревский». Правофланговый рядовой отвечал: «Умер в 1851 году геройской смертью от сорока ран, полученных им в сражениях за Царя и Отечество!» Эта традиция сохранялась до расформирования полка в 1918 году.
Ещё при жизни Котляревского Светлейший князь Михаил Семёнович Воронцов, друг и соратник Петра Степановича, установил ему памятник-обелиск в переименованной в Елисаветполь Ганже, где некогда вынес его с поля боя. Памятник этот был уничтожен большевиками. Та же участь постигла и выстроенную в память о герое художником И.А. Айвазовским часовню-усыпальницу. С нею была уничтожена и могила генерала.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s