Елена Семенова. Слава России. Служа Прекрасным Дамам и России (Петр Александрович Румянцев-Задунайский, к 225-летию памяти)

ПРИОБРЕСТИ КНИГУ «СЛАВА РОССИИ» В НАШЕМ МАГАЗИНЕ:

http://www.golos-epohi.ru/eshop/catalog/128/15568/

СКАЧАТЬ ЭЛЕКТРОННУЮ ВЕРСИЮ

https://www.litres.ru/elena-vladimirovna-semenova/slava-rossii/

1
Двух выразительной наружности висельников, не в меру пристально шарящих за ним глазами, Петр Александрович приметил сразу. Они сидели в самом углу заведения милейшего папаши Бурдо, цедили неприлично дешевое вино и лишь изредка, для вида, позволяли ущипнуть или посадить на колено какую-нибудь из снующих вокруг птичек. С такими рожами и такими скудно набитыми кошельками не ходят служить Амуру и Бахусу. Какому же богу служат они? Уж не Аиду ли, притаившемуся в тайной канцелярии?
Петр Александрович уже почти уверился в этом заключении, как вдруг один из соглядатаев, не выпуская из руки початый стакан, поднялся и шаткой походкой направился в его сторону. Поравнявшись со столом, за которым сидел полковник в окружении своих нимф, он вдруг сильно покачнулся и как будто бы нечаянно расплескал вино прямо на мундир Петра Александровича.
— Ах ты, мерзавец! – взревел тот. – Да я с тебя сейчас кожу на барабан сниму!
Девицы взвизгнули и кинулись врассыпную, предвкушая веселое зрелище.
Марать славную шпагу о всякий сброд – дело неблагодарное, поэтому молодой полковник положился на свои дюжие кулаки. Однако, его соперник легко увернулся от первого удара, обнаружив тем самым, что вовсе не так пьян, как желал показаться прежде. Еще мгновение, и в руках у него блеснул нож.
Нет, это не соглядатаи, — решил Петр Александрович. Обычные головорезы, уже легче! С таким сбродом он разделается в два счета! Схватив табурет, он защитился от удара ножом и, отшвырнув его вместе с воткнувшимся в дерево несостоявшимся орудием убийства, ударом кулака поверг разбойника на пол.
Однако, сзади на него налетел второй головорез, и полковник едва успел увернуться от направленного в спину удара ножа.
— Ну, держись, каналья! – с этими словами молодой офицер перехватил руку убийцы и с хрустом заломил ее ему за спину. Разбойник заорал благим матом:
— Отпустите, сударь! Это ошибка!
— Ошибка? – Петр Александрович с медвежьей силой навалился на мерзавца. – То есть ты, друг, хотел зарезать меня по ошибке?
Он бы без сомнения сломал своему супостату плечо, но в этот момент почувствовал увесистый удар по спине – это пришедший в себя первый разбойник изломал о него стул и теперь снова угрожал ножом. Поневоле выпустив свою покалеченную жертву, полковник вновь сошелся с первым противником. Он был моложе, сильнее и ловчее своего приятеля. Но до бравого офицера было ему далеко. Принципиально так и не обнажив шпаги, которая облегчила бы дело, Петр Александрович увернулся от нескольких вероломных ударов и, наконец, улучив момент, нанес удар свой – кулаком в лицо негодяю.
Удар был такой силы, что головорез ничком повалился на пол, а его подельник, поняв, что пришла его очередь, в ужасе бросился наутек и исчез прежде, чем полковник успел догнать его.
— Ладно, черт с ним, — решил Петр Александрович. – Потешимся одним висельником! – с этими словами он сгреб головореза в охапку и опустил головой в бочонок с пивом. Разбойник в отчаянии забарахтался:
— Не губите, сударь! Утопите!
— Непременно утоплю, — невозмутимо отвечал полковник. – И это будет для тебя честью! Быть утопленным в отменном пиве рукой русского дворянина! Зачем вы хотели убить меня, отвечай, если хочешь жить!
— Нам заплатили! – вынужден был признаться наемник.
— Кто заплатил? – продолжал допрос Петр Александрович, не забывая погружать своего пленника в бочонок.
— Надворный советник Л-ский! – выдохнул почти захлебнувшийся головорез и при этих словах был низвергнут на пол.
Полковник обтер руки:
— Вот ведь каналья! – бросил он весело. – Сразу видать мещанское ничтожество, хоть и дворянство выслужил… Сам сатисфакции потребовать побоялся, трус. Ну ничего, проучим и его. Долго он меня помнить будет!
С этими словами Петр Александрович расцеловал хлынувших к нему красавиц и, бросив увесистый кошелек хозяину за причиненный погром, покинул гостеприимное заведение папаши Бурдо.

Той майской ночью сон надворного советника Семена Леонтьевича Л-ского был прерван самым бесцеремонным образом – а именно барабанной дробью, в своеобразной «музыке» которой человек военный, конечно, безошибочно угадал бы команду к наступлению. В ужасе посмотрев на спавшую рядом жену, Л-ский вскочил с постели и бросился к окну. Глазам его предстало зрелище невообразимое.
Прямо под окнами его дома был выстроен для учений целый батальон солдат. Командовал же ими высокий, плотного сложения человек, из всей одежды на котором была лишь перевязь со шпагой и треуголка… Семен Леонтьевич задохнулся от гнева. Этого бесстыдного адама он узнал сразу! Месяц назад Л-ский выследил собственную жену во время посещения укромной квартиры, куда она якобы ходила шить в обществе своей подруги – старой девы. Старая дева на проверку оказалась молодым офицером… Чего не хватало этому знатному повесе? Неужели мало ему было дам своего круга и девиц известного поведения? Почему именно на Като положил он свой нахальный глаз? Като! Все, что было у Семена Леонтьевича… Она была редкая красавица, его Като… Сиротка из дворянской семьи, бесприданница… Чтобы стало с ней, если бы он не посватался к ней, когда ей исполнилось тринадцать? Он был ей и мужем, и отцом. И, вот, как она отплатила ему! Предала! Опозорила! Насмеялась!
Кровь бросилась в голову Л-скому, и он, забыв даже снять ночной колпак, бросился на улицу.
— Салют кавалеру ордена рогоносцев! – приветствовал его Петр Александрович, и весь батальон вытянулся вместе с ним во фрунт перед Семеном Леонтьевичем.
— Мерзавец! – задыхаясь, крикнул Л-ский. – Как вы смеете чинить мне и моей жене подобное оскорбление!
— Вашей жене никто не наносил оскорблений, кроме одного старого сластолюбивого собачьего сына, который купил ее по сходной цене у опекунов, растлил в самые нежные годы и измывался вслед за тем над беззащитной добрых десять лет!
— Подлец! – Семен Леонтьевич неуклюже выхватил шпагу, к которой доселе не приводилось ему прибегать, но которую, выслужив личное дворянство, он всегда гордо носил при себе.
— Потише, господин рогонесец, — усмехнулся полковник и еще выше задрал свой и без того непропорционально маленький и вскинутый кверху нос. – Ваши головорезы шлют вам пламенный привет из бочки с пивом, в которой мне пришлось утопить их нынче вечером, как котят. Мало того, что вы трус, так еще и жлоб! Послать на Румянцева двух недоносков! Экое гнусное оскорбление! На Румянцева, сударь, нужно посылать минимум полк! Верно, ребята?
— Так точно! – рявкнули солдаты.
— Ну, что ж! – прохрипел Л-ский. – Тогда я убью тебя сам.
Полковник звонко расхохотался и даже не тронулся с места. Семен Леонтьевич бросился на него, но тотчас упал, поверженный ударом не вынутой из ножен шпаги Румянцева.
— А теперь, — заговорил тот, — поскольку благородным оружием вы не владеете, я покажу вам единственное оружие, которого вы стоите. Палку!
В качестве палки полковник использовал все те же ножны, с удовольствием вытягивая ими своего блажащего противника.
В этот момент из дома выбежала испуганная Като, казавшаяся особенно хрупкой в своем кружевном розовом пеньюаре.
— Ах, мой друг! – вскрикнула она, приложив дрожащие руки к груди.
Румянцев отвесил ей церемонный поклон:
— Прошу простить, что принужден был нарушить ваш покой, мадам! – прекратив избиение Л-ского, он наступил на него ногой, не давая сбежать. – Довольно с вас, сударь. Будем считать, что удовлетворение я получил, и недоразумения между нами улажены. Но запомните. Если вы хоть пальцем тронете вашу прекрасную жену, посмеете оскорбить ее, я буду беспощаден и сумею избавить ее от вашего докучного общества. Ей-Богу, она заслужила гораздо лучшей доли!
При этих словах Като подалась вперед всем трепещущим телом и взглянула на своего возлюбленного полным обожания взглядом. Полковник поймал этот взгляд и вдруг извлек из своей треуголки розу.
— Прощайте, прекрасная Катиш! – он бросил женщине цветок, который та с восторгом поймала, и послал ей воздушный поцелуй.

— С сею почтою получил я из Выборга письмо сборщика пошлин тамошней почтовой таможни Людвиха, приносит на вас жалобу; первое, как вы едущую на дороге жену его обидели, и потом, после пробития зори, с солдатами, вломясь в дом, непотребные поступки делали… Рассуди, пристойно ли человеку, имеющему знатный чин, такие шалости делать, не храня как родительскую, так и свою честь!.. – отец, дотоле меривший крупными шагами кабинет, наконец, остановился и вперил в Петра Александровича полный негодования взгляд.
Румянцев потупил голову, сознавая справедливость родительских упреков. Поздно-поздно взялся за воспитание не в меру резвого чада старый дипломат и царедворец! В детские и отроческие годы юный Петр, возраставший на малороссийском приволье, отца практически не видел. Смешно сказать, впервые познакомился с родителем в пятилетнем возрасте! Александр Иванович, ближайший сподвижник Императора Петра, был неизменно занят на царской службе, выполняя особенно деликатные и ответственные поручения монарха. В отличие от сына, уже от рождения имевшего и положение, и состояние, отец достигал своего положения исключительно собственными талантами. Еще юношей он поступил в потешные войска, затем служил в Преображенском полку, достойно показал себя в битвах Северной войны и, наконец, обратил на себя внимание Государя. Петр Алексеевич учинил молодому офицеру настоящий экзамен, засыпав мудреными вопросам. Румянцев ответил на все и был пожалован адъютантом. С той поры Александр Иванович стал одним из самых доверенных помощников Императора. Именно ему поручил Петр слежку за бежавшим заграницу сыном и возвращение Цесаревича в Россию.
Невесту своему любимцу Государь также избрал сам – внучку знаменитого сподвижника Царя Алексея Михайловича боярина Артамона Матвеева, растерзанного во время устроенного царевной Софьей Стрелецкого бунта. В красавицу Марию Андреевну был влюблен и сам великий Император, эту сердечную привязанность он пронес через всю жизнь. Матвеевы вовсе не жаждали породниться с не сановитым Румянцевым, но хватило грозного царского взора, чтобы сей жених сделался любезен вельможным боярам. Крестной первенца молодой четы, названного в честь августейшего благодетеля, стала сама Императрица Екатерина Алексеевна.
Возрастая без отца, полностью подчинив себе женское царство его малороссийского имения, этот неутолимо жадный до радостей жизни первенец был подобен жеребенку, никогда не знавшему узды, и потому запоздалое проявление отцовской власти наткнулось на яростное сопротивление свободолюбивой натуры. Александр Иванович хотел видеть сына дипломатом! Для этого 14-летний недоросль был отправлен в Берлин для стажировки при русском посольстве с жалованием в 400 рублей. Однако, в планы Петра не входила ни разлука с Родиной, ни чинная стажировка у посла Бракеля. 400 рублей он в считанные дни промотал в берлинских трактирах, а затем, будучи в изрядном подпитье, записался волонтером в один из прусских полков.
Пропавшего юношу искало все посольство. Когда его нашли и вызволили из рядов прусской армии, бедняга Бракель оплатил все долги, который «будущий дипломат» успел наделать в столь короткий срок, и отправил его с глаз долой в Петербург к отцу. Александр Иванович, сгорая от стыда, вынужден был просить Императрицу Анну Иоанновну определить непутевое чадо в Кадетский корпус…
Это славное заведение выдержало нового постояльца еще меньший срок чем берлинское посольство. Помилуй Бог! Возможно ли было вольному сыну малороссийских степей, истинному казаку по духу, примириться с бессмысленным регламентом и муштрой! Каждая минута – отмерена! Занятия в классах, скучнейшие упражнения на плацу, и за всякую ничтожную мелочь – строгое наказание! Ни единого глотка свободы! Ни малейшей радости жизни! Что оставалось юному Петру, как не попытаться внести эту радость в стены кадетского монастыря? Правда, начальство отчего-то несколько не обрадовалось подобным попыткам, и через четыре месяца Румянцев-младший к общему удовольствию покинул корпус.
Лишь отец с матерью не разделили этого удовольствия. Впрочем, Александр Иванович еще не утерял надежды выправить стезю своего наследника. Он определил Петра в полк и самым рачительным образом пекся о его продвижении по службе. Тем более, что в полку молодой Румянцев и сам оказался отнюдь недурен. Молодечество и лихость к лицу доброму воину! А Петр, несмотря на молодость, обнаружил в себе к тому задатки военного вождя и расчетливого командира. Первый случай проявить себя выпал ему в Шведскую кампанию 1742 года. Петру исполнилось семнадцать, но он, еще 6 лет записанный в полк, уже носил офицерский чин. Старшие офицеры морщились и бранились от его «казацких» выходок, этой не стесняемой ничем разухабистой вольницы, манкирующей правилами и регламентами. Зато солдаты обожали своего командира. Отечески заботливый, расторопный и предприимчивый, он умел сделать так, чтобы его люди всегда были обеспечены не только кашей, но и мясом. А ведь это куда как немало для вечно подведенного солдатского желудка!
Завоеванной в ту войну Финляндией управлял отец, генерал-аншеф Александр Румянцев. Петр, получивший за Гельсингфорсское сражение чин капитана, исполнял обязанности флигель-адъютанта отца на мирных переговорах. Когда же договор был подписан, Александр Иванович отправил его с радостной вестью прямиком к Императрице! Государыня была щедра к вестнику своей виктории и произвела 18-летнего молодца в полковники.
— О твоих последних подвигах мне поведала сама Ее Величество! – голос отца клокотал от гнева. – Я готов был провалиться сквозь землю от срама! Слава ей, благодетельнице, что не стала тебя, бездельника, учить! Не разжаловала и не сослала, куда Макар телят не гонял! Ну, так уж я тебе поучу! – при этих грозных словах Александр Иванович извлек розги и повелительно указал сыну на стоявшую в углу тахту. – Снимай порты!
Петр Александрович опешил:
— Что это вы, батюшка? Я полковник!
— Знаю и уважаю твой мундир, но ему ничего не сделается: я буду наказывать не полковника, а сына, — ответил отец.
Делать было нечего, и полковник Румянцев лег на экзекуцию. Отведя душу, старик скомандовал:
— Подымайся! У нас с матерью разговор до тебя есть!
Эти слова прозвучали угрозой почище розог, и Петр Александрович приготовился к худшему. Через несколько минут в кабинет вошла мать, за которой послал Александр Иванович. Мария Андреевна еще не утратила своей знаменитой красоты. Моложавая, статная, величественная, она и теперь легко могла очаровать всякого, кого пожелала бы. В детстве для Петра мать была образцом женской красоты, образцом женщины вообще. Она бегло читала на нескольких языках и имела большую страсть к чтению, легко и умно умела поддержать всякую беседу, хорошо разбиралась в хитросплетениях не только русского двора, при котором прошла вся ее жизнь и при котором она неизменно блистала, но и в тайнах дворов иностранных, при которых ей, дочери и жене дипломатов, не раз доводилось бывать. Мария Андреевна присутствовала при заложении города Петербурга, бывала на обедах у Людовика XIV и могла детально описать каждую деталь их, посещала прославленного герцога Мальборо в его лагере, была осыпана милостями английской королевы Анны, гостя при ее дворе… Все эти рассказы-легенды завораживали благодарных слушателей. И в не меньшей степени завораживало обаяние Марии Андреевны. При этом многие опасались ее острого языка, зная, какими точными могут быть ее характеристики…
— Матушка, — поклонился Петр родительнице, потирая ноющую спину и ожидая, чем намерены его огорошить.
Ждать пришлось недолго. Мария Андреевна быстро перешла к делу.
— Дитя мое, несмотря на твои проказы, матушка-Государыня имеет о тебе особое попечение. Она оказала нашему семейству честь и самолично выбрала для тебя невесту.
Так и есть! Только этакой беды и не доставало полковнику! И какой же несчастной сватает его благодетельница?
— Государыня остановила свой выбор на Марии Артемьевне Волынской.
Волынская! Вот оно что! С той поры, как отца ее, достойнейшего кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, подлец Бирон отправил на плаху, Императрица Елизавета Петровна, придя к власти, всячески старалась вознаградить семейство покойного. Старалась в высшей степени справедливо. Но ничуть не улыбалось Румянцеву сделаться одной из таковых наград.
— Такой богатой и доброй девки едва найтить будет можно! – говорил меж тем отец. — Ее богатее сыскать трудно. За ней более двух тысяч душ, и не знаю, не будет ли трех! Двор Московский… каменный великий дом в Петербурге… Конский завод и всякий домовой скарб!
Так расходился старик, перечисляя невестино приданное, будто бы сам по сей день был тем бездольным преображенским офицером, коего некогда заприметил великий Император.
И мать, Государынина наперсница, угадывая неудовольствие сына, пыталась умаслить его:
— Не умори нас безвременно. А ежели наш совет послушал, то все лучше будет! Ведь для того только тебе и хочется одною головою жить, чтоб свободнее одному шалить и пустодомом жить!
— Учти, — подвел итог отец, — если пойдешь против воли Государыни, я уже в твои дела вступаться не буду: живи как хочешь, и хотя до каторги себя доведи, слово никому не вымолвлю, понеже довольно стыда от тебя натерпелся… Мне пришло до того: или уши свои зашить и худых дел твоих не слышать, или отречься от тебя! А теперь пойди прочь с глаз наших!
Горько было слышать угрозу проклятия от отца, коего Петр Александрович искренно почитал. Но, вот, позволение уйти с родительских глаз было весьма кстати. К баталиям о будущей невесте полковник был не готов. Поцеловав руку матери, он поднялся в свою комнату.
— Григорий! – кликнул денщика.
— Слушаю! – тотчас явился тот.
— Подай вина и… распорядись, чтобы в ночь две лошади оседланные ждали. Да так, чтоб никто не знал о том.
— Уезжаем? – без тени удивления спросил Григорий, давно привыкший к выходкам своего хозяина.
— В полк поедем, брат, — кивнул Румянцев. – Куда ж еще деваться порядочному человеку, когда ему на шею этакое ярмо водрузить хотят… Марья Артемьевна, конечно, девка справная и с состоянием, да, вот, только мне она без нужды. Да и зачем портить жизнь доброй девице? Дочь достойного Артемий Петровича, живот за Отечество не пожалевшего, заслужила лучшего мужа! И матушка-Государыня ей непременно сыщет такового! С таким-то приданным и такой-то свахой…
Ночью два всадника покинули Петербург и помчались в сторону Ревеля, где ожидал своего удалого молодца-командира вверенный его доблести полк.

2
Медленно рассеивался туман в Норкиттенском лесу – уже давно утро настало, а вперед на несколько шагов ни зги не видать, одно молоко белое! Ворчали солдаты на промозглость – за ночь мундиры их отсырели, и теперь жаждали молодцы дела, хоть в нем отогреться! Этих солдат Петр Александрович еще не успел узнать. Буквально десять дней назад генерал-аншеф Апраксин изволил поставить его, кавалериста, командиром трех сводных пехотных полков. Вместо родных, выпестованных и обученных им ревельцев оказались под его началом солдаты, еще вовсе не знавшие ни его, ни его методов. Конечно, все эти десять дней Румянцев старался хоть что-то успеть вложить, внушить своим новым подчиненным, узнать их и позволить им узнать себя. Но десять дней!..
Между тем, пришел час большой битвы. Может быть, даже решающей. Там, из-за леса уже вовсю громыхали орудия, начиналось горячее дело! Сколько времени старался избегать его хитроумный генерал-аншеф, стремившийся усидеть на двух стульях — угодить и стареющей Императрице, требовавшей покончить с Фридрихом, и ее убогому наследнику – почитателю того самого Фридриха. Где уж тут о славе русского оружия и солдате русском порадеть!
О солдате вообще мало думали со времен петровских… Армия жила традициями, установленными в ней фельдмаршалом Минихом. Миних же никогда не смущался количеством солдатских жизней, которыми оплачивались его победы. И уж тем более не опускался до таких низменных подробностей, как солдатский быт. Давно уже опален был старый полководец, а дух его витал над армией… Солдатское брюхо волновало многих регламентеров куда меньше чем солдатские напудренные косицы и прочие изыски, которые, положа руку на сердце, к чему вообще нужны солдатам? Ведь не по плацу шагать, теша взоры вельможные выправкою да изящной сбруей, задача их! А воевать! Бить врага! А в этом простом и будничном деле сбруя изысканная, пудры да помады только помехой становятся.
Были, конечно, и совсем иные вожди в русской армии. Особенно любимы ею были Петр Петрович Ласси и Петр Семенович Салтыков. Кто-кто, а они с великой экономией относились к жизням своих людей и с отеческим вниманием к их нуждам. Мягкий по манере держать себя, неизменно учтивый и даже ласковый, Петр Семенович, будучи одним из лучших военачальников, в ответ на похвалы себе, неизменно отвечал: «Это не я. Это все мои солдатики». И в этом не было ни капли рисовки, но искренняя скромность воина-христианина, доброго отца своих солдатиков и грозы всякого супостата.
Жаль, не такие люди задавали общий тон… Задавал его теперь честолюбивый, пронырливый и погрязший в роскоши боров Апраксин… И что это за генерал-аншеф! Стол от яств ломится! В гардеробе – сотни камзолов! На один обоз его 500 лошадей приходится, а, как становится этот караван-сарай лагерем, так словно целый город в чистом поле вырастает! И сколько же казны уходит на все это роскошество! Иной раз грешным делом и пожелаешь, чтобы распотрошил пруссак это сибаритское гнездо! И как не вспомнить тут бомбардира Петра Михайлова, Царя Петра Алексеевича. Вот, кто в походах роскоши не ведал, кто истинным солдатом был! Изломал бы он о спину борова не одну палку, увидев такой срам, как война в кружевах! Хороши кружева на веселых петербургских балах, да не на войне же! Россия не воевала полтора десятилетия, молодые офицеры не нюхали еще пороха, многие из них не избегли расхолаживающего влияния мирных лет. И у всех на устах был Фридрих! Фридрих! Прирожденный вождь! Король-воин! Предводитель самой сильной армии Европы, доселе непобедимой! И, вот, этому-то задире решилась преподать урок дочь Петра Великого. Все-таки она, несмотря на любовь к балам, нарядам и веселью, была истинной дочерью своего отца, и слава Отечества пробуждала в ее добродушном сердце горячую ревность. Растущее могущество Пруссии становилось зримой угрозой для западных границ России. И Елизавете Петровне ничего не оставалось, как в союзе с Францией и Австрией, ведшими борьбу с Фридрихом, вступить в войну и поставить дерзкого пруссака на место.
Правда, избранный ею главнокомандующий явно не торопился исполнить эту задачу. После долгих и бестолковых маневров с единственной целью уклониться от генерального сражения русская армия остановилась у селения Гросс-Егерсдорф. Шедший со своими ревельцами в авангарде Румянцев, первым очутился на подступах к этому пункту и тут-то настиг его «подарок» генерал-аншефа – разлука с верными кавалеристами и позиция в Норкиттенских болотах с пехотой.
— Эх, и почто мы тут мерзнем! – ворчал денщик Григорий. – Ведь земля уж дрожит, бьются там наши! Чего доброго, попадем к шапочному разбору!
Боялся и Румянцев этого, но того больше – иного. Неразберихи, господствующей в русском войске, отсутствия продуманного плана сражения! Был ли тот план вообще? Генерал-аншеф не удосужился даже выслать вперед дозорных, и явление из утреннего тумана прусской армии – в полном боевом порядке – стало едва ли не громом среди ясного неба! Противник был явно настроен на решительное сражение. А что же Апраксин? Боров, несомненно, поворотил бы оглобли, ничуть не беспокоясь о славе Государыни и русского имени, но… Обозы! Собственные обозы преградили русской армии путь к отступлению! И сражение сделалось неизбежным.
Прусскими войсками командовал один из лучших королевских полководцев – 72-летний Иоганн фон Левальд. Старый лис, несомненно, знал, что творится в армии неприятеля. Уж он-то не позабыл ни о дозорных, ни о лазутчиках. Оттого и застал русское войско в самом неловком положении.
Туман, наконец, рассеялся, открыв «засадному полку» картину разгоравшейся битвы. Румянцев, дотоле бывший сплошным слухом, жадно ловящим каждый звук, теперь весь ушел в глаза. На глазах разыгрывалась драма…
Свой главный удар пруссаки обрушили на левый фланг русских, которым командовал племянник царицы Евдокии Федоровны, первой супруги великого Петра, генерал-аншеф Василий Авраамович Лопухин. Удар неприятеля был столь силен, что русские полки оказались смяты. И тогда доблестный генерал-аншеф, возглавив Второй Гренадерский полк, командир которого был убит, сам повел войска в атаку. В тот же миг он был ранен пулей, но не покинул строй, зовя своих солдат за собою.
Зов бравого генерала был услышан, воодушевленные примером любимого командира солдаты бросились в штыковую и оттеснили неприятеля. Лопухин же пал, простреленный еще одной пулею… Солдаты отбили героя и вынесли его с поля боя, но враг вновь перешел в наступление и принялся громить растрепанные русские полки.
Видя это, Румянцев понял: надо действовать! После подвига славного Лопухина и его доблестных воинов отступить и отдать победу Фридриху – мыслимое дело для петровского воинства?! Бежать с поля боя, покрыв позором русские знамена?! Нет, не бывать тому! Оглядев своих солдат, Петр Александрович по напряженным лицам их ясно увидел – молодцы всей душой рвутся в бой, рвутся выручать погибающих товарищей. В этот миг впервые за десять дней молодой генерал ощутил себя единым целым со своими подчиненными. Выхватив шпагу, он крикнул своим сильным голосом:
— Ребята, постоим за Россию и матушку-Государыню! Поможем нашим!
— Ура! – грянули в ответ сотни глоток. Они только и ждали этого приказа! Им нипочем был густой лес, сквозь который приходилось продираться. Они устремились сквозь него быстрее и легче, чем через постылый плац, на которому принуждены бывали маршировать.
— За Лопухина!
— За матушку-Государыню!
— Ура!
— Вперед, ребята! Не посрамим имени русского и славы петровской! – воодушевлял Румянцев своих удальцов.
Пушки, патронные ящики и всю прочую поклажу пришлось бросить. Тащить ее через чащобу – лишь потерять драгоценное время, а времени этого каждая секунда на вес золота была.
Вот, вырвались из леса нежданно для уже торжествующих пруссаков первые цепи новгородцев, гренадер и воронежцев и с яростью бросились в схватку, мстя за павших товарищей. Бился вместе со своими солдатами и генерал Румянцев. Его шпага разила неприятелей, не зная промаха, сам же он был словно заговорен от пуль и клинков.
Израненные русские войска, дело которых казалось почти конченным, увидев подмогу, воспрянули духом. Вопли восхищения встречали румянцевских богатырей.
— Братцы! Поспешайте! – хрипели надорванные голоса людей, которым Бог нежданно послал избавление от верной погибели.
И «засадный полк» спешил. И не щадил себя, разя неприятеля штыками, выручая своих. Разом преобразилась картина боя. Рассеялось, как дым, краткое прусское торжество, и уже русские с восторженным гиком гнали супостата. Солдаты Фридриха подались назад, попытались перестроить свои ряды. Но не тут-то было! Русские не дали им ни мгновения времени, наседая на них. Оказалось, что господа пруссаки не любят штыкового боя, лоб в лоб, глаза в глаза! Зато для русских штык – первое оружие!
Яростной выдалась та сеча. Один смертельно раненый гренадер зубами впился в горло прусского солдата и так и не разжал их, не выпустил своего пленника, доставшегося русским с прочими. Хваленая лучшая армия Европы, встретив неожиданный отпор, сперва заколебалась, затем стала ретироваться и, наконец, побежала, подобно стаду скотов, утратив всякое подобие порядка и строя.
Вместо поражения русская армия отметила 19 августа 1757 года блистательную викторию, истинным героем которой стал молодой генерал Румянцев. Когда битва завершилась, Петр Александрович вспомнил об отце. Как бы гордился им старик в этот день! В этот день он, пожалуй, убедился бы, что его сын не просто повеса, поднимающийся по карьерной лестнице благодаря заслугам отца, но достойный его наследник, за которого не придется стыдится ни ему, ни Отечеству.
Увы, Александр Иванович покинул этот мир, уйдя в лучший с самым горьким сознанием о сыне. Старый Румянцев уже не мог поверить, что Петр, хорошенько повеселившись в юные годы, по мере вхождения в зрелость во многом переменился, всерьез посвятив себя службе и отстав от многих дурных наклонностей. Суров был родитель, что и говорить… В конце концов, кто смолоду не баловал? Велик ли грех в том озорстве? Конечно, и теперь любил Петр Александрович и добрый пир в кругу боевых товарищей, и женское общество, но уже по службе в Ревеле зарекомендовал он себя знающим и рачительным командиром, и свой генеральский чин получил в канун прусской кампании не за заслуги покойного родителя, но за собственную службу…
Петр Александрович взглянул на подернутое дымом небо, словно желая разглядеть в нем взыскующее лицо отца и сказать ему:
— Вот, батюшка, а вы не верили в меня!
И услышать оттуда благословение успокоенного и, наконец, гордого за сына старика…
Но небо молчало, и Румянцев, не склонный долго предаваться патетическим размышлениям, поспешил в лазарет, желая справиться о Лопухине, которого, как и все в армии, безмерно уважал, как честного, справедливого и отважного воина.
Василий Авраамович умирал. Среди нескольких ран, полученных им в сражении, смертельной оказалась одна – пуля насквозь прошила ему живот. Такие ранения считаются наиболее мучительными, но генерал держался мужественно. Лекарей он отослал от себя прочь:
— Мне уже не помочь. Позаботьтесь о тех, кто меня счастливее, — и теперь лежал в своем экипаже один, ожидая смертного часа. Его восковое лицо покрывала испарина, слабое дыхание прерывалось. Румянцев склонился над генералом и коснулся его руки:
— Василий Авраамович!
Герой с трудом открыл полные муки глаза, и в них блеснул последний огонек затухающий жизни:
— Что? Побежден ли неприятель?! – это единственное, что волновало теперь благородное, истинно рыцарское сердце генерал-аншефа. Ради этого известия он, почти убитый, несколько часов вел невидимую брань с белой дамой, стоявшей у его изголовья…
— Побежден! – ответил Румянцев, до слез растроганный этим замечательным мужеством.
— Слава Богу! – вздохнул Лопухин. – Теперь я с покоем умираю.
Через несколько мгновений сердце Василия Авраамовича уже не билось. Прочитав молитву над почившим героем, Петр Александрович удалился, до глубины души проникнутый величием сердца доблестного героя и жаждая впредь быть подобным ему.
На поле битвы спускалась ночная тьма. Загорались костры, и запах крови вытеснял куда более приятный дух горячей каши и жареного мяса. Из лазарета доносились стоны раненых, а там, где закипали походные котелки, уже слышался смех, прибаутки, бодрые солдатские песни. И среди них расслышал Румянцев совсем новую, выводил ее сипло старый солдат, легко раненый в левую руку:
Как не пыль в поле пылит,
Пруссак с армией валит,
Близехонько подвалили,
В полки они становили.
Они зачали палить –
Только дым с сажей валит.
Нам не видно ничего,
Только видно на прекрасе,
На зеленом на лугу
Стоит армия в кругу,
Лопухин ездит в полку,
Курит трубку табаку.
Для того табак курит,
Чтобы смело подступить,
Чтобы смело подступить
Под лютого под врага,
Под лютого под врага,
Под пруцкого короля.
Они билися рубилися
Четырнадцать часов.
Утолилася баталья,
Стали тела разбирать:
Находили во телах
Полковничков до пяти,
Полковничков до пяти,
Генералов десяти.
Еще того подале
Заставали душу в теле,
Заставали душу в теле –
Лопухин лежит убит…
Знать, уж не умрет герой в молве народной! Легендою в веках останется! Довольный этой мыслью, Румянцев нашел своего Григория и велел незамедлительно подать доброго вина и ужин и позвать всех своих офицеров, кого оставила в живых Гросс-Егерсдорфская битва. Сегодня победители имели законное право пировать, поминая павших, славя матушку-Государыню и суля большого черта дерзновенному Фридриху, чья непревзойденная слава отныне уже не будет пленять всю Европу!
— Слава русскому оружию!
— Виват, Елизавета!

3
«Батюшка мой, Петр Александрович, лишь на прошлой почте через почтарских людей сведала о том, что был ты в Петербурге, а ко мне хотя бы строчку написал о своем приезде…» Петр Александрович поморщился. Жалобные письма жены, с которой жили они порознь уже который год, всегда вызывали в нем досаду. Жаль, конечно, бедняжку, но что же поделать, если находиться подле нее хуже всякой каторги… Воистину черт подкузьмил жениться на ней! Ведь не по неволе, не по настоянию родительскому или царскому дал обротать себя! По собственной своей охоте! Можно сказать, по страсти! Эх, хороши были страсти в годы юности, весь ответ за них был – драки с ревнивыми мужьями да отцовские взбучки… Так нет же, не достало их, и воспылало неукротимое сердце к дочери князя Голицына Катерине Михайловне! Что и говорить, красавица она была собой редкая, а к тому девица высокой добродетели, набожная, воспитания едва ли не теремного! Разжечь любовью такое неискушенное сердце – это ведь тоже азарт, тоже вдохновение. И столь сильным явилось вдохновение, что Румянцев решил, что действительно влюблен в Катерину Михайловну. После самых изысканных и настойчивых ухаживаний молодого офицера девушка предсказуемо ответила ему полной взаимностью.
Оба семейства были довольны заключаемым союзом. Румянцевы к тому надеялись, что брак образумит их ветреного сына. В первый год эта надежда как будто бы даже оправдалась. Петр Александрович был искренне увлечен молодой женой и находил неизведанное ранее удовольствие в семейной жизни, в том, чтобы радовать и баловать свою избранницу. Но, увы, всякое удовольствие приедается. А всякая книга, будучи прочитанной, ставится на полку. Особенно, если книга эта под дорогим переплетом не обнаруживает ни глубины мысли, ни высокого слога. Чтобы удержать внимание мужа его жене надлежало походить на Марию Андреевну. Не зря ведь с нею не мог соскучиться даже Царь Петр! Но такие женщины, как мать, редки и рождаются, должно быть, не чаще, чем раз в десятилетие…
Скука – вот, слово, которым через год с лишком определились и исчерпались все отношения молодой четы. А еще через несколько лет Петр Александрович навсегда покинул свою вторую половину в Москве, предоставив ей жить, как ей заблагорассудится. Она не раз просила позволения приехать к нему в Петербург или Малороссию, но он неизменно отказывал, понимая, что совместная жизнь обернется сугубою пыткой и ложью. Для официального церковного развода не было причин, к тому же, как ни кратко было супружество, а явились на свет и возрастали теперь вдали от отца трое сыновей. К чему же бросать тень на их имя?
«Нахожу последнее уже сказать: я с охотою к тебе поеду и ничего в жизни, ниже живота своего, не пожалею…» — и снова упреки, упреки… Будто бы Петр Александрович веселится с любовницами, а она, Катерина Михайловна, обречена плакать да кручиниться, да в долги входить. Насчет долгов уж несомненная напраслина была. О благосостоянии семейства Румянцев не забывал никогда, исправно оплачивая счета и лишь предоставив жене самой вести хозяйственные дела, в которых была она достаточно практична…
«Покорная верная жена Катерина Румянцева»…
Петр Александрович скомкал письмо в кулаке и бросил его в огонь. Что сожжено, то сожжено, из пепла не восстановить. Мертвецам должно лежать в могилах, даже если эти мертвецы – наши собственные чувства…
Раздосадованный не ко времени пришедшим докучным посланием, Румянцев вышел из палатки. Ночь уже давно вступила в свои права, и в лагере было темно и тихо. Неспешно прогуливаясь в желании унять раздражение, Петр Александрович вдруг заметил в отблесках костра две подозрительные тени у одной из палаток. Румянцев осторожно приблизился и увидел молодого офицера в халате и ночном колпаке, обнимавшего…
— Э! Да на груди этого солдатика, пожалуй, мундир не застегнется! – усмехнулся генерал-аншеф. – И косица до поясу явно не по нашему регламенту…
Насмотревшись на сибаритские привычки и их следствия в апраксинской армии, Румянцев взялся старательно искоренять этот недуг из своих войск. Ныне он, генерал-губернатор Малороссии, генерал-аншеф, главнокомандующий армии, имел для того все возможности. В этом году он завершил свой теоретический труд «Обряд службы», коему надлежало стать первым действенным кодексом русской армии, учебником для ее офицеров и руководством по боевой подготовке. Введение «Обряда» уже немало способствовало преодолению прежнего разнобоя в воспитании войск. А это куда как необходимо было! Чтобы турка побить и навсегда обеспечить безопасность России от Порты Оттоманской нужна была армия дисциплинированная, в которой продумано и отлажено все: взаимодействие родов войск, устройство лазаретов, обоза, снабжения – нет мелочей в военном деле, нет незначительных деталей. Но за деталями никогда нельзя упускать из виду главного, ибо «…искусство военное… состоит в одном том, чтоб держать всегда в виду главную причину войны, знать, что было полезно и вредно в подобных случаях в прошедших временах, совокупно положение места и сопряженные с тем выгоды и трудности, размеряя противных предприятия по себе, какое бы могли мы сделать употребление, будучи на их месте».
Взявшись устанавливать дисциплину, Петр Александрович зорко доглядывал за своими офицерами, отучая их от барских замашек, не приставших на театре военных действий. И, вот, скажи на милость, какой нашелся франт! Всего-то, кажется, майор, а на войну явился, как на пикник! Халат, колпак, девица, солдатом ряженая! Завтра того гляди турок в наступление перейдет, либо уж самим придется ударить на него, не смущаясь численным его превосходством, а у этого молодца лишь амуры на уме!
Выйдя из своего укрытия, генерал-аншеф окликнул офицера:
— Поздорову ли ночевали, милостивый государь?
Майор в страхе вздрогнул, девица слабо пискнула и спряталась за его спину, судорожно нахлобучивая треуголку и силясь спрятать под нее волосы. Заметив движение пойманного с поличным шалопая к ретираде, Петр Александрович шагнул к нему и взял под руку:
— Куда же вы спешите, друг мой? Еще рано. Продолжим беседу у меня!
Майору и его «денщице» ничего не оставалось делать, как последовать за главнокомандующим в его палатку.
— Присаживайтесь, друг мой, — с самым любезным видом пригласил Румянцев к столу своего гостя. – Григорий! Чаю! Сейчас почаевничаем по русскому обычаю, посидим рядком, поговорим ладком.
Обернувшись к замершей и смертельно бледной от страха девице, генерал-аншеф оценивающе оглядел ее. Что ж, надо признать, хороша! В былые годы и сам бы не упустил. И такую красоту в солдатский мундир рядить – экое, право, варварство!
— Как звать-то тебя, солдатушка?
— Дарья… — еле вымолвила девица.
Петр Александрович шагнул к ней и собственноручно застегнул полураскрытый мундир, упрятал под треуголку пышную пшеничную косу:
— Дарья, значит… Нечего сказать, хорош дар нашему войску. Завтра ты, конечно, покинешь его, а покамест изволь не срамить мундира более, чем осрамила уж. Посиди-ка в уголку, покуда мы с твоим милым другом побеседуем.
Девица как тень скользнула в угол и замерла там, укрывшись плащом. Майор попытался встать, но Румянцев усадил его на место. Григорий подал чай, и генерал-аншеф сам налил его гостю, присовокупив целых три куска сахара:
— Пейте, друг мой, вы, должно быть, сладкое уважаете? Вот и варенье у нас водится, сливовое. Знатное, доложу я вам, варенье! Отведайте!
Майор принужден был отведать и поданного варенья.
— Совсем запамятовал спросить имени вашего?
— Майор граф Степан Алексеевич Муромский.
— Граф… — протянул Румянцев. – Что же, родители ваши, живы?
— Померли, ваше сиятельство, — отозвался Муромский.
— Царствие небесное! – генерал-аншеф перекрестился. – Что же имение ваше? Довольны ли им?
— Имением управляет мой старший брат, Василий. Должно быть, он доволен.
— И в каких краях ваши угодья будут?
— В Полтавской губернии.
— Почти соседи! Благодатный край! – кивнул Румянцев. – И много ли душ у вас?
— Батюшка по себе семьсот душ оставил.
— Недурно, ей-Богу! И что же вам, сударь мой, помешало наслаждаться радостями мирной жизни в вашем имении?
— Скука, — ответил Муромский.
— Достойная причина. Стало быть, в военную службу вы по склонности подались, а не по нужде?
— Точно так, — подтвердил майор, затравленно поглядывая на полураспахнутый полог палатки. Уже светало, и к Румянцеву стали заходить с докладом офицеры. Все, само собой, одетые по форме и держащиеся строго по уставу, они с насмешкой поглядывали на кутающегося в халат генерал-аншефского гостя и с любопытством на притулившегося в углу смазливого солдатика.
Петр Александрович выслушивал доклады, а затем вновь возвращался с прерванной беседе, не забывая потчевать Муромского вареньями и сладким чаем. Майора уже мутило от сладостей, к которым был он весьма равнодушен, но хуже того был стыд – он чувствовал себя голым в присутствии входивших офицеров и готов был провалиться сквозь землю.
— Значит, по склонности… И как же вы, милостивый государь, предполагали воевать? Сидя голым задом на кобыле, да посадив красавицу на круп? Отменное, черт побери, зрелище!
Муромский вспыхнул:
— Голый зад делу не помеха, была бы рука крепка, да глаз верен! А уж этого мне не занимать! И в рубке и в стрельбе я всегда из первых был!
Румянцев улыбнулся. Эти запальчивые, но в то же время смелые и полные достоинства слова понравились Петру Александровичу. Он слишком помнил собственную юность, чтобы сурово судить проделки юности чужой.
— Лихость твою у тебя в скором времени будет случай явить. А пока ступай, приведи себя в надлежащий вид и возвращайся.
Майор с облегчением вскочил на ноги.
— Девку свою, — Румянцев кивнул на дрожащую «денщицу», — сегодня же отправишь вон.
Муромский нахмурился:
— Она не девка, ваше сиятельство.
Генерал-аншеф усмехнулся:
— Охотно верю.
— Я ее люблю, — твердо сказал молодой офицер. – И идти ей некуда, сирота она.
— А ты, значит, сироты сердобольный попечитель? – лукаво прищурился Петр Александрович. – А не кажется ли тебе, мой друг, что ведешь ты себя предерзостно?
— Готов понести всякое наказание! — вытянулся майор.
— Оставь уж, фрунт в шлафроке также смешон, как мундир на твоей девке. Жаль, отца твоего нет, некому тебя розгами попотчевать хорошенько! Так и быть, до генерального сражения пусть остается в лагере, да уж только так, чтоб никто срама сего не видел. А затем изволь это дело решить. Коль любишь, так веди к попу и венчайся с нею, меня то не касаемо. А комедию из службы ломать и честь воинскую срамить не дозволено никому, изволь, сударь мой, накрепко усвоить это, если намерен служить. Либо попрощайся со службою и предавайся негам на благословенной Полтавщине. Понял ли?
— Понял, ваше сиятельство! — кивнул Муромский. – И благодарю вас за отеческое обо мне попечение!
Румянцев вновь усмехнулся – этот строптивый юноша был ему чем-то симпатичен.
— Ступай. Жду тебя вновь через четверть часа уже в виде офицера русского, а не шута, каким ты теперь смотришь.

Ровно через четверть часа Степан Муромский вновь предстал пред грозные очи генерал-аншефа, ожидая заслуженной кары. Он понимал, что проступок его серьезен, но в то же время решил, несмотря ни на что, не дать в обиду свою Дашу. Она и впрямь не была тою, за кого принял ее Румянцев. Ну, или почти не была… Степан встретил ее, когда его полк стоял в Т-ске. Более отвратительного городишки трудно было вообразить себе! Грязь, жидишки, какие-то повсеместные жулики… Еще и дернул тогда черт с жуликами за карточный стол сесть! Все, что было спустил! До исподнего! Только мундир да халат уцелели… Смешно сказать, сорочку и то спустил. Брату писать о бедственном положении стыдно было. Вася всегда был человеком иного склада, гордостью семьи. Оттого и завещал родитель все имение ему, опасаясь, что младший сын все промотает. Обидно это было Степану, но ведь не так уж не прав оказался отец. По крайней мере, тот капитал, что по слезным мольбам матери все же завещан был Степушке, он спустил весьма и весьма быстро. И теперь ничего не осталось у него, кроме службы, ибо вернуться блудным братом в отеческое имение было совершенно немыслимо.
А еще была Даша… Служанка отвратительного Т-ского постоялого двора. Родители ее померли от холеры, тетка, единственная родня, скоро пристроила ее в содержанки к заезжему барину, а когда тот уехал, стала Даша прислуживать на том самом постоялом дворе, где капитан Муромский проиграл последнюю сорочку. После того эпического проигрыша она только и утешила незадачливого игрока, и, когда полк – счастливейший день! – покидал Т-ск, то покинула его и сиротка Даша, обряженная в солдатскую одежду и записанная денщиком капитана Муромского Демьяном…
Бедственного положения Степана не знал никто ни в полку, ни за его пределами. Он умел играть роль балагура и баловня судьбы, столь хорошо ему дававшуюся. Помогало этому и то, что Муромский отнюдь не всегда играл столь несчастливо, как в Т-ске, бывало удавалось и знатный куш сорвать. Его любили товарищи за щедрость, веселость и бесшабашную удаль, которой ничуть не мешала время от времени – особенно после изрядного выигрыша – пробуждавшая тяга к неге и роскоши. Роскошь, впрочем, в виде накупленных бутылок лучшего вина и всевозможных дорогих безделиц тотчас расходилась на пиры с друзьями да на подарки хорошеньким женщинам. Случись ему вдруг разбогатеть, и богатство бы тотчас уплыло из его рук, не знавших цену деньгам, но знавших цену доброму клинку. Муромский не преувеличил, сказав генерал-аншефу, что в рубке и стрельбе всегда бывал из первых. Он был рожден для войны, военное ремесло давалось ему легко – когда бы вольницы еще в избытке, вместо всевозможных регламентаций! Часто возникала в воображении молодого офицера Запорожская Сечь – вот, где было бы раздолье ему! Но, увы, миновала эпоха казацкого рыцарства, и немало приложил к тому руку генерал-губернатор Малороссии Румянцев. Государыня Екатерина Алексеевна по воцарении своем сочла, что пора привести малороссийскую вольницу к общепринятым в Империи порядкам и, упразднив гетманство, поручила это задачу Петру Александровичу, хорошо знавшему этот край и его нравы. Румянцев взялся за дело основательно и скоро зарекомендовал себя не только блестящим полководцем, но и талантливым администратором.
В 1769 году военная труба вновь позвала Румянцева-полководца. А с ним и всю армию русскую. Начиналась война долгожданная, война судьбоносная для России! Настало время покончить с могуществом Порты Оттоманской, утвердив русское владычество в Крыму и на Дунае! Мысль эта учащенно заставляла биться сердца русских воинов, и среди них – Степана Муромского. Эта кампания пробуждала в нем самые смелые мечты. Проявив себя (а это при его удали было делом несомненным), он мог, наконец, сделать порядочную карьеру и, чем черт не шутит, выйти в генералы! Тогда уж не посмел бы смотреть на него свысока брат Василий! Военный герой и генерал – это тебе не вечно безгрошовый братец-игрок!
Дальше, впрочем, обрывались честолюбивые мечты. Потому, должно быть, что никогда не было у Степана настоящего честолюбия. Иной на его месте задумался бы вслед о выгодной партии, о милой женушке с имениями в несколько сот душ, что так способно упрочить всякое расстроенное состояние. А балагур-майор видел генеральшей свою ненаглядную Дашеньку. И его нисколько не печалило, что подобный мезальянс ляжет пятном не только на него, но и на всю его фамилию. В конце концов, Петр Великий не смутился мезальянсом, взяв в жены и императрицы российские служанку пастора Марту Скавронскую! И то, что трудно исполнить нищему майору, будет вполне вместимо генералу. Генеральскую причуду проглотят, никуда не денутся!
Так рассуждал молодой офицер, вступая в войну.
К началу боевых действий Россия сосредоточила на главном Днестровско-Бугском театре военных действий две армии: Первую в районе Киева под командой генерал-аншефа Александра Михайловича Голицына, и Вторую на Днестре – под началом Румянцева. Главная роль в начинавшейся кампании отводилась Голицыну, ему была передана даже часть вышколенных Петром Александровичем войск Второй армии. Тем не менее, именно последняя уже в январе 1769 года отразила удар крымской конницы, и, используя этот опыт, Румянцев спешно разработал и наладил подвижную систему защиты от новых набегов.
Тем временем Первая армия сосредоточила все силы на взятии Хотина. Петр Александрович считал тактику свояка ошибочной, предлагая наступление на Очаков и Перекоп, взятие которых раскололо бы силы союзников – Турции и Крымского ханства. Но предпочтение все же было отдано Хотину. Крепость эта была в итоге занята без единого выстрела – турецкий гарнизон попросту покинул свою цитадель. Рассказывали, что старик-фельдмаршал Салтыков не преминул лукаво пошутить по поводу этой виктории. Заведя Голицына в Успенском соборе Кремля, где в неурочный час оказались они единственными богомольцами, Петр Семенович шепнул покорителю Хотина:
— Пусто здесь. Как в Хотине…
Румянцев же полагал, что брать города, не разбивая живой силы неприятеля, дело в изрядной степени пустое. Однако, ему недолго оставалось ожидать возможности воплощения собственной стратегии войны. Голицын был назначен генерал-губернатором Петербурга, и теперь главная роль в войне отводилась Петру Александровичу.
Генерал-аншеф не замедлил оправдать оказанного ему Государыней доверия, и слава первой виктории вскоре овеяла победоносные русские знамена – превосходящие силы турок были разбиты в битве при Ларге! Именно за эту битву капитан Муромский был произведен в майоры! Сражаться под началом Румянцева, имя которого почитал он с юных лет, было для него и честью, и удачей. А потому Степан искренне сокрушался, что так глупо обмишурился в глазах генерал-аншефа.
Когда он переступил порог палатки Румянцева, Петр Александрович бегло взглянул на часы:
— 15 минут! Отменно! Жалую вас, сударь мой, своим адъютантом!
Муромский опешил. Он ожидал самого строгого взыскания, но никак не милости генерал-аншефа! А тот, меж тем, продолжал:
— Глядишь, адъютантом моим не позволишь себе больше халатного разгильдяйства.
— Клянусь оправдать ваше доверие, ваше сиятельство! – выдохнул Муромский.
— Непременно оправдаешь, — кивнул Румянцев. – Ступай пока, без тебя дел довольно. Да будь поблизости на случай поручений.
Степан вышел из палатки и прежде, чем приступить к адъютантским обязанностям, прошел в свою палатку и, достав из дорожного сундука халат, бросил его в огонь.

Тем временем в палатке генерал-аншефа собрался военный совет, которому предстояло решить судьбу русской армии. После длительного похода войска были утомлены. Многих солдат унесли болезни, ощутимо сказывалась нехватка продовольствия. Между тем, у берегов глубоководного Кагула, к которому вышла теперь румянцевская армия, турки, переправившись через Дунай, собрали 150-тысячное полчище, готовое в любой момент перейти в наступление. Командовал этими несметными силами великий визирь Османской империи Иваззаде-Халил-паша, равно известный как талантливый полководец и как великий сибарит. Свежие турецкие силы не знали нужды ни в чем. А их командование было хорошо осведомлено о малочисленности и изнуренности противника. Русская армия насчитывала лишь 23000 штыков, из которых шесть тысяч прикрывали обоз. Вдобавок расположение русского лагеря делало его уязвимым. Лагерь был зажат двумя озерами, а турки с крымчаками стягивали свои войска и с фронта, и с тыла. Армии Румянцева грозило окружение.
На военном совете многие высказывались за немедленное отступление, считая создавшееся положение в случае турецкого наступления безнадежным. После триумфа Ларги отступление, как полагали они, не нанесет бесчестия русскому имени. Но Петр Александрович считал иначе:
— Русские, подобно древним римлянам, никогда не спрашивают: сколько неприятелей, но: где они? – заявил он. — С малым числом разбить великие силы – тут есть искусство и сугубая слава!
— Турки поутру начали менять позиции и, должно быть, готовятся ударить на нас уже в ближайшие дни, если не часы!
— Вот как? В таком случае пройдемте осмотрим новые позиции нашего неприятеля!
23 тысячи против 150-ти – велика честь и слава в такой победе! Это тебе, бабушка, не пустые крепости брать! Это искусство воинское и такой урок неприятелю, который долго памятен будет ему. Петр Александрович чувствовал, что здесь, при Кагуле, должна решиться судьба всей кампании, что поворачивать вспять нельзя, но пора явить русскую силу и умение воинское во всем блеске оного! Недаром же столько времени обучал он своих солдат! Так неужто подведут они?
Неприятель и впрямь начал передвижения на другом берегу, снялся с прежнего своего местоположения и явно демонстрировал, что готовится к сражению и собирается разбить стан уже в самой близи от русских войск, не удостаивая последние страха перед ними. Румянцев некоторое время наблюдал за этими маневрами в подзорную трубу, а затем, решительно сложив ее, объявил:
— Слава и достоинство воинства российского не терпят, чтобы сносить неприятеля, в виду стоящего, не наступая на него. Если турки осмелятся разбить в сем месте хотя одну палатку, то я их в ту же ночь пойду атаковать!
Решение было принято. Нельзя было отдать противнику инициативу, необходимо было опередить его и перейти в наступление самим, чего никак он ожидать не может. На подготовку атаки у русских оставались считанные часы. Но их хватило. Уже в час ночи войска покинули позиции и подошли к турецким укреплениям на расстояние пушечного выстрела. Турки бросили навстречу многочисленную легкую конницу, но она была рассеяна огнем русской артиллерии.
Майор Муромский безотлучно находился подле генерал-аншефа. Перед самым выступлением тот, дружески хлопнув по плечу молодого офицера, спросил весело:
— Ну, что, сударь мой, скажите вы, видя пред собой этакие полчища?
— Скажу, что зрелище сие прекрасно, и сулит нам сегодня великую славу! – с восторгом выдохнул Степан.
— А нестрашно такой силы тебе? – прищурился Румянцев.
— Что может быть веселее игры ва-банк? – с задором неисправимого картежника ответствовал Муромский.
— Твоя правда, — согласился генерал-аншеф, — сегодня мы играем ва-банк. Или грудь в крестах, или голова в кустах. Но будь уверен, сударь мой, мы свой банк сегодня возьмем! И дай Бог тебе к вечеру быть полковником!
Дорогого стоило такое напутствие! И, подобно взнузданному жеребцу, рвался Степан в самую гущу боя. Раззудись плечо молодецкое! Когда еще явится случай такой показать отвагу свою и удаль! С колоннами Репнина и Олицы штурмовал Муромский неприятельские позиции. Велико было сопротивление их! Как ни ошарашила поганых русская дерзость, но численное превосходство исцелило это первоначальное смущение, и уже напирали басурмане всей мощью своей, тесня русские полки. Разя супостатов направо и налево, весь перепачканный кровью своей и вражеской, Степан, вырвавшись из схватки, опрометью долетел до командного пункта, с которого Румянцев и герцог Брауншвейгский наблюдали за ходом сражения.
— Войска Племянникова потеряли строй и в панике отступают! – хрипло доложил он.
Румянцев невозмутимо взглянул в подзорную трубу по указанному направлению и бросил герцогу:
— Теперь настало наше дело!
С юношеской резвостью генерал-аншеф оседлал коня и самолично помчался в самую гущу потрепанного каре генерала Петра Племянникова… Муромский последовал за ним, стремясь не отстать ни на шаг.
— Ребята, стой! – этот громоподобный возглас, перекрывший рев орудий, возымел магическое действие на расстроенные русские войска, как и само явление пред них генерал-аншефа, лично поведшего в атаку своих солдат.
— Вперед, ребята! Да здравствует Екатерина!
С дружным «ура» еще миг назад расстроенные полки сомкнули свои ряды и, ударив в штыки, опрокинули турецкие полчища. Дело решили лейб-гренадеры бригадира Озерова, предпринявшие стремительную атаку на отличавшихся особенной лютостью и яростью янычар. Янычары были смяты, и казавшиеся несметными силы противника в панике бежали за Дунай, оставив победителям многочисленных пленных, весь лагерь, обоз, 140 пушек и 60 знамен. Русские же преследовали бегущего неприятеля и, настигнув на переправе, захватывали в плен уже практически без потерь.

Подобной ослепительной виктории, пожалуй, еще не знало русское оружие. Утомленный боем, в котором сражался, как в лучшие годы свои, радуя не утратившую силы руку знатными ударами, Петр Александрович объезжал поле боя. Захваченный турецкий обоз, наконец, решил вопрос провианта, и теперь, оставленный с ночи во главе 6000 штыков для охраны русского обоза генерал Потемкин не мог скрыть своего огорчения. Пожалуй, и было за что обижаться этому молодцу, из которого Румянцев стремился изгнать неистребимые привычки к сибаритству. При Ларге изрядно отличился он, но Петр Александрович вместо награды распек его за слабое преследование противника. Теперь же и вовсе лишил молодого генерала случая отличиться, оставив при обозе. Да, есть отчего журиться Григорию Александровичу. Ну, да ничего, потерпит, пообтесается.
Между тем, Потемкин, с сумрачным видом ехавший подле генерал-аншефа и в свою очередь заметив его задумчивость, полюбопытствовал:
— Вся армия ликует нынче славной виктории, а вы, ваше сиятельство, словно бы и не рады ей!
Румянцев остановил лошадь и повел рукой вокруг себя:
— Посмотри на сии потоки струящейся крови, на сии тела, принесенные в жертву ужасной войне. Как гражданин сражался я за Отечество, как предводитель победил, но как человек я плачу.
В этот момент мимо пронесли носилки, в безжизненном теле, распростертом на которых, Петр Александрович угадал что-то знакомое. Соскочив с седла, он склонился над павшим героем и тяжело вздохнул. Хотя лицо погибшего было рассечено турецким ятаганом, а все же не мог генерал-аншеф не узнать своего свежеиспеченного адъютанта…
— Значит, все-таки голова в кустах… — покачал головой Румянцев. – Эх ты, «ва-банк»! Как же ты, друг, не уберегся? Ведь таким молодцом турка бил – любо-дорого смотреть было!
Вновь вскочив на коня, Петр Александрович прибавил:
— Надо хотя посмертно достойно наградить храбреца, — и, тронув повод, обратился к Потемкину. – А ты, сударь мой, не журись. Твое имя тоже в представлении будет.
Григорий Александрович удивленно вскинул понуренную голову:
— Чем же я заслужил, коли меня в нынешнем деле почитай как и не было?
— А это тебе не за Кагул, а за Ларгу! — отозвался генерал-аншеф.
Славный для России день клонился к концу, и победоносные русские полки строились, чтобы приветствовать своего вождя. Румянцев бодрой рысью выехал перед них и воскликнул:
— Я прошел все пространство степей до берегов Дуная, сбивая перед собою в превосходном числе стоявшего неприятеля, не делая нигде полевых укреплений, а противопоставлял бесчисленным врагам одно мужество и добрую волю вашу, как непреоборимую стену! Кланяюсь вам, ребята! – с этими словами генерал-аншеф снял треуголку и поклонился своим солдатам.
Закаленные в кровавой сече воины отвечали своему герою-предводителю восторженным «ура», а один старый солдат, не умея отыскать слов, подобающих для ответной здравицы полководцу, помявшись в волнении, вымолвил только с неподдельным восхищением и навернувшимися слезами:
— Ты, ваше сиятельство, прямой солдат!
И не было, не могло быть русскому полководцу аттестации лучше и выше этой!
Прежде чем отойти ко сну, Петру Александровичу оставалось покончить с еще одним нежданным долгом. На другом конце лагеря, сокрывшись от людских глаз, сидел и горько рыдал хрупкий солдат с предательски выбивавшимися из-под треуголки косами. Завидя крупную фигуру генерал-аншефа, Даша в испуге вскочила и отпрянула, но тот сделал ей знак приблизиться, и она смущенно подошла.
— Скорбь твою, красавица, разделяю, — коротко сказал Румянцев. – Не такой судьбы заслуживал твой майор, но война есть война, ее бог не менее своенравен, чем бог любви, но куда более жесток. У тебя, в самом деле, нет никого родни?
— Никого, ваше сиятельство… — промолвила Даша. – Степа мой спас меня, а теперь мне одно осталось – утопиться от худшей участи.
Петр Александрович вздохнул.
— В память о твоем Степане такого исхода я допустить не могу. Отправлю я тебе завтра отсюда прочь с надежным человеком. Свезет он тебя в мое малороссийское имение…
Даша вспыхнула, но генерал-аншеф невозмутимо продолжал:
— Место для новой служанки там всегда найдется. Поживешь-пообвыкнешься, а затем гляди сама: хочешь оставайся, замуж выходи, хочешь иной доли ищи. Никто тебя обижать и неволить не станет.
Девица, рыдая, упала перед Румянцевым на колени и стала целовать его руки. Но Петр Александрович одернул их и поднял Дашу на ноги:
— Полно, мужчины должны целовать руки красивым женщинам, кто бы они ни были, а не наоборот. А ты для меня невеста моего адъютанта, и позаботиться о тебе в память о нем мой отеческий долг. Посему не благодари и готовься поутру к отъезду. Здесь тебе оставаться никак невозможно.
— Благослови вас Бог, ваше сиятельство! – прошептала Даша. – Правду о вас Степа говорил, что вы лучший человек из всех.
— Он много преувеличил, — покачал головой Петр Александрович. – Прощай, красавица. Ступай и не греши.

4
Сентябрь выдался на редкость погожим, будто бы лето испросило у матери-природы позволения задержаться сверх срока. Лишь все ярче проступавший багрянец и желтизна листвы выдавали медленное приближение осени. Листья, расцвеченные напоследок царственным пурпуром и златом, падали теперь на бестрепетную гладь пруда… Не это ли судьба земной славы?
Румянцев! Я тебя хвалити хоть стремлюся,
Однако не хвалю, да только лишь дивлюся.
Ты знаешь, не скажу я лести ни о ком,
От самой юности я был тебе знаком,
Но ты отечество толико прославляешь,
Что мя в безмолвии, восхитив, оставляешь.
Не я – Европа вся хвалу тебе плетет.
Молчу, но не молчит Европа и весь свет…
Сумароков Алексашка виршами воспел – друг незабвенных юных дней, с которым свела судьба в пору краткого пребывания в памятных стенах кадетского монастыря. Алексашка муштру того монастыря исправно вынес, но – вот, поди ж ты – славу стяжал не как воин, а как поэт Божией милостью. Из всех славословий, на кои столь щедры были поэты, вирши старого приятеля всего дороже были Румянцеву. Знал он, что Сумароков не из лести писал их, и не торопился в отличие от иных с оными, а от сердца, дружества не позабывшего.
Еще один лист, оторвавшись с ветви, плавно лег рядом с поплавком, который не спешила потревожить этим утром жадная рыбешка. Земная слава! Суета сует… Хотя его, Петра Александровича, слава не суетной была, не игрой пустого случая, он стяжал ее вместе с Россией и во имя России.
Но солнце мрак не одолело
И не сиял еще восток,
А росско воинство гремело
И полился кровавый ток.
Румянцев рек: и только стали –
Уже срацины смерть сретали
На ложах, где вкушали сон;
Пустились долом янычары,
Но вопль и тщетны их удары
Предвозвещали их урон.
Так восславлял Кагульскую викторию еще один стихотворец, Муравьев. А ему вторил Хемницер:
О день, геройством освященный!
О беспримерный день в веках!
День, славою неизреченный!
Величественный день в делах!
Который показать вселенной
Триумф каков сей несравненный,
Поднесь, как чудо, сохранил;
Дабы героям предоставить
Российским, коих бы прославить
Премудрость, мужество и сил.
Сам Фридрих Великий, некогда окрестившей Румянцева собакой, которой единственной надо бояться среди русских полководцев, лично воздал ему хвалу через шесть лет после Кагула. Петр Александрович прибыл в Берлин, сопровождая Цесаревича Павла Петровича, после кончины горячо любимой жены предпринявшего путешествие с целью знакомства с новою невестой — принцессой Штутгартской. Прусский Император устроил фельдмаршалу торжественную встречу. Он выстроил весь свой потсдамский гарнизон по образцу кагульских позиций и представил поразившую его воображение битву.
— Приветствую победителя Оттоманов! – провозгласил старый король, некогда разбитый при Гросс-Егерсдорфе, своего прежнего противника.
Слава Ларги и Кагула положила начало чреде блистательных и невероятных побед. В борьбе с сарацинами не иначе как сам Господь предводительствовал русскому воинству, не ведавшему поражений!
В 1774 году с 50-тысячным войском Румянцев обошел 150-тысячную турецкую армию, стоявшую на высотах у Шумлы. Это посеяло в ее рядах такую панику, что визирь принял все мирные условия, оформленные в Кучук-Кайнарджийский мирный договор. Это был зенит, триумф Петра Александровича! Государыня наградила его фельдмаршальским жезлом и наименованием Задунайского, возвела в честь его побед обелиски в Царском Селе и Санкт-Петербурге и предлагала герою въехать в Москву на триумфальной колеснице сквозь торжественные ворота… От последней чести Румянцев отказался, сочтя смешным изображать из себя древнегреческого бога или иного античного героя. Фельдмаршал Задунайский предпочитал оставаться самим собой, не ища чужой славы, чужих титулов, чужих регалий.
Всякий зенит неизбежно предшествует закату. Неизбежно загораются новые светила, сияние которых затмевает прежние. Новым светилом неудержимо становился фаворит Государыни, Григорий Александрович Потемкин, некогда начинавший свой воинский путь под началом Румянцева. К началу новой войны с Портой именно Григорию Александровичу, а не стареющему «русскому Нестору», как называл Петра Александровича Суворов, отводилась первенствующая роль. Очаковская победа Потемкина еще более упрочила его положение.
Румянцев чувствовал предпочтение, отдаваемое Императрицей «одноглазому Голиафу» и его Екатеринославской армии, и предугадывал, что вскорости, армия Украинская, предводительствуемая им самим, также будет вверена Потемкину. Уязвляло ли это самолюбие стареющего фельдмаршала? И немало уязвляло! Отдавая должное несомненным крупным дарованиям Григория Александровича, он раздражался честолюбием и заносчивостью последнего, тем, как ревниво норовил тот подмять под себя все и вся.
Сам Петр Александрович всегда жил в ладу со своим честолюбием, умея, когда нужно, обуздать его. В 1789 году пришел именно такой случай. Румянцев не стал усугублять разногласий с Потемкиным, обострять неуместное в общем деле соперничество, не стал дожидаться своего устранения от войск под благовидно-почетным предлогом, а сам обратился с письмом к Григорию Александровичу: «А по моему обыкновению, не скрываясь, вам говорю, что не может лучше и пойтить наше дело в сем краю, верно как под одним вашим начальством».
Так все и исполнилось. Отставленный от действующей армии и сказавшийся больным во избежание неуместных «назначений» и вызова в Петербург, Румянцев до конца кампании оставался в Яссах, несмотря на неудовольствие Государыни. Все это время верный и любимый ученик, Александр Васильевич Суворов, одержавший тем временем блестящие победы при Фокшанах и Рымнике, исправно посылал ему рапорты о своих действиях, как если бы Петр Александрович оставался командующим…
Та кампания завершилась новым русским триумфом. Ясский мир навсегда сломал могущество Оттоманской Порты и утвердил Россию на Черном море. Увы, «одноглазому Голиафу» судьба не дала времени насладиться одержанными победами, умноженной его неутомимыми стараниями русской славой, расцветом любимого детища его – Новороссии… Князь Таврический скончался в 1791 году, и весть эта глубоко поразила Румянцева. Старый фельдмаршал не мог сдержать слез:
— Вечная тебе память, князь Григорий Александрович! – вздохнул он, получив письмо с горьким извещением. Бывшие за обедом немногочисленные гости не смогли скрыть удивления этой непритворной скорби. Заметив оное, Петр Александрович сказал, предупреждая охотников вспоминать старые счеты:
— Князь был мне соперником, может быть, даже неприятелем, но Россия лишилась великого человека, Отечество потеряло сына бессмертного по заслугам своим!
Земная слава проходит, как проходит земная жизнь, но остается бессмертная душа и бессмертная слава, коли она истинна, а не сиюминутна. Именно к такой истинной и доброй славе, а не суетным почестям достойно стремиться человеку. Добре сказал Гаврила Державин:
Блажен, когда стремясь за славой
Он пользу общую хранил
Был милосерд в войне кровавой
И самых жизнь врагов щадил;
Благословен средь поздних веков
Да будет друг сей человеков.
Не утративший остроты слух старого фельдмаршала различил шаги, послышавшиеся в тиши парка. Отвлекшись от созерцания прудового зерцала и собственной удочки, упрямо не желавшей в это утро порадовать рыбака хоть какой-нибудь добычей, он обернулся, высматривая нежданных гостей. Они вскоре показались в аллее – мужчина лет сорока, статский, но не щеголь, не франт, и дама в простом дорожном платье…
— Покорнейше просим простить нас, — подал голос мужчина, — но где бы нам найти сиятельного графа?
Петр Александрович улыбнулся, поднимаясь навстречу гостям – в простом кафтане, без парика, кто бы узнал в нем «сиятельного графа»?
— Он перед вами, — ответил с церемонным поклоном. — Наше дело – города пленить да рыбку ловить… А раньше мы и воевать умели.
— О, ваше сиятельство! – дама опустилась в реверансе, а ее муж низко поклонился графу.
— Имею честь рекомендоваться, Дмитрий Сергеевич Тульчин, действительный статский советник. Моя супруга, Екатерина Семеновна.
— Рад приветствовать вас. Позвольте осведомиться целью вашего визита?
— О, мы покорнейше просим простить наше столь дерзновенное вторжение! Дело в том, что, держа путь в имение наше и узнавши, что вы гостите теперь в Вишенках, мы не могли удержать нашего желания засвидетельствовать наше восхищение герою Ларги и Кагула!
— И угадали аккурат к обеду, — снова улыбнулся Румянцев, прищурясь на просачивающееся сквозь редеющую листву солнце. – Пройдемте же в дом! В моих Вишенках по русскому обычаю гостям рады всегда!
Путешественники явно не ожидали такой чести и с заметным волнением последовали за радушным хозяином. Последние годы, отойдя от дел, Петр Александрович жил преимущественно в имении Ташань под Киевом, доходы которого тратил он на помощь многим неимущим семействам, о которых втайне от света взял на себя попечение. Его давно взрослые сыновья делали успешную и достойную карьеру в столице, умножая добрую славу отцовского имени на поприще статском, покровительствуя наукам и искусствам. Его жена посвятила себя устроению имения подмосковного. Сам же граф коротал время за чтением книг, на которые в молодые годы никогда не доставало времени. Преувлекательное оказалось занятие! И где еще сыщешь столь мудрых собеседников?
Время от времени Петр Александрович наезжал в любовно отстроенные некогда к приезду Государыни Вишенки. В отличие от Ташани это был настоящий замок! Главный Вишенский дворец был выстроен в стиле средневековой романтической крепости. Дворцы поменьше — Молдавский, Турецкий, Готический и Итальянский – архитектурой своей точно отвечали названиям. Возводили эту красоту некогда привеченный Императрицей, а позже опальный Василий Баженов и зодчий-малоросс Максим Мосципанов, коего открыл сам Румянцев. В Готическом дворце во время своей поездки в Новороссию в 1787 году останавливалась Государыня. Память о ее пребывании здесь поныне грела душу хозяина. После недолгого охлаждения она еще не раз призывала верного фельдмаршала, не раз дарила своими милостями и, что еще дороже, теплыми, сердечными письмами… Служить такой монархине, такой Прекрасной Даме – не великое ли это счастье? И оно даровано было и Петру Александровичу, и его ученикам, имена которых гремели теперь победными литаврами. Прекрасные Дамы его судьбы… Елизавета… Екатерина… Россия! Все они могли засвидетельствовать пред грядущими поколениями, что был он их вернейшим и ревностным рыцарем.
Нежданных гостей Румянцев провел сразу в столовую, велев прислуге подавать обед. Путешественники с удивлением огляделись. Простота убранства, состоявшего из дубовых столов и стульев, явно поразила их. Дама не удержалась от любопытства:
— Неужели ваше сиятельство удовольствуется столь скромной обстановкой?
— Отчего же, в этом дворце есть комнаты, которые удовлетворили бы роскошью самого Халил-пашу! Но к чему роскошь старому солдату? Великолепные комнаты внушают мне мысль, что я выше кого-либо из людей, а сии простые стулья напоминают, что я такой же простой человек, как и все. Надеюсь, и вы, друзья мои, не побрезгуете ими и простотой наших яств? Уж не посетуйте, ведь мы нынче гостей не ожидали.
— Помилуйте, ваше сиятельство, это великая честь для нас! – искренне ответил Тульчин.
Обед был по-русски прост и изобилен: щи, пироги с разнообразными начинками, соленья и варенья на любой вкус и крепость желудка… И, конечно же, квас, и собственная вишенская наливка, и ароматный чай с приправами. Гости прилежно отдали дань всем угощениям, что понравилось старому фельдмаршалу. Он не ошибся: в этих случайно нарушивших его уединение людях не было ни спеси, ни фальши. Муж – явно деловой человек, не избалованный протекциями и излишествами, без подобострастья почтительный и свое достоинство блюдущий. А жена… Было в ней что-то очень открытое, радостное, даже детское, несмотря на то, что молодость ее уже миновала. Лицо ее с маленьким, вздернутом кверху носиком и бойкими глазами, не столько красивое, сколько оригинальное и милое своей неправильностью, светилась жизнелюбием и задором. Эта женщина кого-то смутно напоминала Петру Александровичу.
— Простите мне мой вопрос, сударыня, но не случалось ли нам встречаться прежде? Ваше лицо отчего-то кажется мне знакомым.
Екатерина Семеновна смущенно покраснела.
— Вы почти угадали, ваше сиятельство. Моя матушка рассказывала мне не однажды, что в молодые годы имела честь встречать вас.
— Вот как? – приподнял бровь Румянцев. – Как же звали вашу почтенную родительницу?
— Екатерина Даниловна Л-ская, — прозвучал ответ.
Образ Катиш тотчас всплыл в памяти старого фельдмаршала. Помилуй Бог, как же тесен мир, и какие удивительные встречи случаются на его затейливо переплетенных дорогах!
— Да, — кивнул Петр Александрович, — я припоминаю вашу матушку. Жива ли она?
— Преставилась пять лет тому назад.
— Царствие Небесное! Славная была женщина, — Румянцев перекрестился. – Что же, она много говорила вам обо мне?
— При всякой вашей победе она вспоминала вас, вспоминала, что ее печальная молодость подарила ей единственное счастье — встречу с великим человеком, память о которой всегда с нею. Более она ничего не рассказывала, к сожалению.
— А ваш отец?
— Он скончался, когда мне не было и года. Матушка не любила вспоминать о нем… После его кончины на оставшееся после него небольшое наследство она купила маленькое имение в Тверской губернии, и там мы жили с нею вдвоем…
— Пока я не похитил это сокровище, — впервые за весь обед улыбнулся Тульчин, поцеловав руку жены. Та ответила ему ласковой улыбкой. Жизнь этой четы сложилась явно счастливее, чем судьба покойной Катерины Даниловны, земля ей пухом…
Петр Александрович задумчиво вглядывался в задорное лицо своей гостьи. Причудливо плетет судьба свои стези… Подозвав вошедшую осведомиться, не подать ли что-нибудь еще, ключницу Дарью, он шепотом сделал короткое распоряжение и отослал ее.
Через некоторое время гости засобирались уезжать, прося прощение, что посмели отнять время у его сиятельства.
— Помилуйте, мое время уже давно вечности принадлежит, так что отнять его у меня невозможно, — добродушно отвечал Румянцев, провожая Тульчиных на крыльцо. Навстречу им поднималась Дарья, несшая корзину со свежесрезанными розами. Граф принял у нее корзину и с поклоном подал Екатерине Семеновне:
— Примите, сударыня, в память нашего знакомства и в знак моего почтения к вашей матушке! Если моя старческая память мне не изменяет, она очень любила эти цветы.
Лицо Тульчиной просияло, а на глазах выступили растроганные слезы. Совсем как некогда ее мать, она почти с благоговением приняла поданные ей розы и уткнулась в них лицом, жадно вдыхая аромат.
Проводив гостей, Петр Александрович возвратился к своему любимому пруду и вновь закинул удочку в надежде, что вечер окажется щедрее утра для рыбацкой удачи. И впрямь скоро задергался поплавок, и граф, торжествуя, вытянул из воды крупную рыбину.
— Не дергайся, брат! Все равно быть тебе ухой! – довольно проговорил он.
Солнце мерно клонилось на запад, а листья, подчиняясь налетевшему ветерку, еще чаще покидали свои ветви, устилая пруд царственными красками…

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s