Елена Семенова. Слава России. Победитель (Александр Иванович Барятинский)

ПРИОБРЕСТИ КНИГУ «СЛАВА РОССИИ» В НАШЕМ МАГАЗИНЕ:

http://www.golos-epohi.ru/eshop/catalog/128/15568/

СКАЧАТЬ ЭЛЕКТРОННУЮ ВЕРСИЮ

https://www.litres.ru/elena-vladimirovna-semenova/slava-rossii/

1
— Этот комод поставьте вон там, в углу, — князь небрежно указал мебельщикам в дальний угол своего временного и невольного пристанища.
— Эх, барин, и на что только такие траты? Целое состояние извели! Будто вы на этой гаупт, прости Господи, вахте всю оставшуюся жизнь провести собираетесь! – сердито выговаривал лакей Тихон, с явным неодобрением наблюдая суету обойщиков и мебельщиков меж тем, как хозяин его в сорочке и халате расположился в роскошном кресле и рассеянно листал французский роман.
— Чем черт не шутит! – ухмыльнулся он.
— Отца вашего в живых-то нет! Уж он-то бы такого безрассудства не попустил бы, царствие ему Небесное!
— Пожалуй, не попустил бы, — согласился Барятинский, отпив шампанского, ящик которого доставили еще утром. – Недурное… — оценил вкус. – Полно тебе ворчать, старина. Батюшка давно в Царствии Небесном, а я покамест здесь и, черт побери, если уж судьбе угодно было поместить меня в этих скучных стенах, то хочу провести отведенное для пребывания в них время весело! Если уж сидеть за решеткой, то не в темнице сырой, а в по первому разряду! С роскошью персидского шаха, как и подобает благородному человеку! Жизнь, Тихон, прелестная штука. Главное, овладеть искусством любую ситуацию обращать к своему удовольствию.
— И иметь на то миллионы, — усмехнулся лакей. – Только не прогневайтесь, барин, если всякую гауптвахту обставлять, как дворец, то никаких миллионов не хватит!
— А ты мои миллионы не считай, — весело откликнулся князь. – На то маменька есть, чтобы мне выговаривать! Лучше расплатись-ка с людьми и поди вон.
Старик глубоко вздохнул и, махнув рукой, исполнил повеление. Оставшись один, Александр с удовлетворением оглядел свое обиталище. За день унылая комната гауптвахты была обращена в царские покои: обита прекрасными обоями, обставлена самой дорогой мебелью…
— Недурно, недурно, — кивнул князь и, пригубив еще шампанского, шагнул к окну. Решетки – вот, единственное, что портило благородное убранство! И, конечно, вид… Кому только пришло в голову расположить гауптвахту в Воспитательном доме?! Да еще в полуподвале, ниже уровня двора – так, что из окна можно наблюдать лишь спешащие в разные стороны ноги. Точнее, большей частью – ножки… И эта последняя деталь в известной степени может примирять с унылой действительностью!
Основную часть прислуги Воспитательного дома составляли женщины. Мамки, няньки и прочие служанки. Не бог весть, какие крали, но случаются и среди их сестры премилые создания…
Сбросив халат, натянув форменные брюки и сапоги, Барятинский занял свой наблюдательный пункт у окна. Вот, прочавкали мимо чьи-то сапоги… Уныло проковыляли, потряхивая юбкой, отечные ноги неведомой матроны… А, вот, это уже лучше, уже совсем другое дело… «Ах, ножки, ножки…»
Бац! И метко пущенный маленький камушек из припасенной князем пригоршни полетел под ноги девице, запутался в ее подоле.
— Ай! – раздался звонки вскрик. – Да кто же это безобразит так?!
— Всего лишь несчастный узник, не видящий людей и вынужденный обращать на себя внимание таким беспардонным образом! – патетическим тоном отозвался Александр.
Ножки сделали несколько шагов в его сторону, согнулись в коленях, и в следующий миг князь уже мог созерцать миловидное личико нагнувшейся к его узилищу девушки.
— Я-то думала огольцы какие балуют, — покачала головой она. – А тут его благородие! Что ж вам, кроме как мальчишескими забавами, нечем развлечь себя?
— Какая ты суровая! – рассмеялся князь. – Но для мамки ты, сдается мне, слишком юна?
— Я швея, а не мамка, — ответила девушка. – Простыни подшиваю, белье штопаю.
— А как зовут милую белошвейку?
— Танею.
— Итак, она звалась Татьяной… А меня можешь звать просто Александром. Прости мое мальчишество, Таня, но как бы еще я привлек твое внимание? Конечно, можно развлекать себя книгами, но иногда очень хочется услышать живой голос, поговорить!
— Вы, должно быть, уже давно здесь? – сочувственно спросила девушка.
— О, да! Год и семь месяцев… — вздохнул Барятинский, въехавший в апартаменты Воспитательного дома лишь двумя днями раньше.
— Год и семь месяцев… — покачала головой Таня. – Что же вы такого натворили, что вас так наказали?
— Да ничего особенного, — на сей раз искренне пожал плечами князь. – Неудачно пошутил над полковым командиром.
— Чем же вы его рассердили?
— Видишь ли, Таня, наш новый командир оказался прескучнейшим солдафоном, не знающим и не понимающим ничего, кроме муштры. Ну, вот, мы и решили проучить его… У него было день рождения, которое он отмечал здесь неподалеку, в своем имении. Собрался весь свет, бал, фейерверки – все, как полагается. А мы с приятелями нарядились в погребальные костюмы и поплыли мимо по реке на лодке с погребальными факелами. С берега нас окликнули, и мы как можно громче ответили, что хороним нашего командира!
— Дурные у вас шутки, ваше благородие, — покачала головой Таня.
— В самом деле? – Барятинский улыбнулся. – Может быть, ты и права… Но видела бы ты, какой переполох вызвало наше представление!
— Что же было дальше?
— Мы уплыли, бросили лодку, быстро переоделись в бальное и незамеченными примкнули к гостям. И, как и все, клеймили на чем свет скверных шутников!
— Как же вас поймали?
— Поймали лодочника… А эта продувная бестия, взяв с нас немалый куш за проделку, не посовестился назвать наши имена. Как только выйду, первым делом выдеру плеткой негодяя!
— А вы, ваше благородие, не иначе как зимой по реке плавали? – вдруг спросила девушка.
— Почему зимой? – не понял князь.
— Потому что год и семь месяцев назад была зима, — заметила белошвейка.
Александр от души расхохотался.
— Ай, да Таня! Да тебе бы не в швеи, а в сыщицы! В агентессы!
Миловидное личико исчезло.
— Эй! Постой! Куда ты? Я не хотел тебя обидеть!
— Где уж нам на господ обижаться, — прозвенел снаружи голос. – Только некогда мне с вами, барин, разговоры разговаривать. Мне работать надо!
— Да постой же! Поговорим еще! Хочешь, я тебе заплачу?
— Мамзелям вашим платите – они беседы вести мастерицы! – уже издалека послышался ответ. И скрылись из виду изящные ножки… А жаль! Хоть и простая белошвейка, а, по всему видать, неглупа и собою недурна. Поболтать с нею еще немного было бы забавно.
Снова мелькали ноги в пыли и солнечном свете, снова летели камушки, и раздавались бабьи визги и брань, но достойной собеседницы больше не случилось. Может и права она, эта умненькая белошвейка – что за мальчишеское развлечение нашел он себе? И вся эта история с полковым командиром… Должно быть, она сочла его совершеннейшим вертопрахом без царя в голове. Хотя, пожалуй, и в этом права.
Покойный отец желал видеть сына образованным, серьезным и рачительным землевладельцем. Он настолько ответственно относился к воспитанию наследника, что уже в самый год рождения его составил целый трактат «Мысли о воспитании моего сына». До семи лет воспитание должно было быть главным образом физическим. Холодное купание, спортивные игры, верховая езда без седла… А, вот, затем… «Практическое по преимуществу образование должно сделать из него человека в том возрасте, когда другие мальчики играют комедии, муштруются во фрунте, занимаясь вообще одними глупостями. Я хочу, чтобы он был в состоянии управляться с топором, со стругом и плугом, чтобы он искусно точил, мог измерить всякого рода местность, умел бы плавать, бороться, носить тяжести, ездить верхом, стрелять; вообще, чтобы все эти упражнения были употреблены в дело для развития его нравственных и физических способностей… …Я желаю, чтобы в его распоряжение предоставили несколько десятин земли, на которых он бы производил агрономические опыты. Ему следует дать легкий и хороший плуг, также борону, маленькую сеяльную машину и т.д. Непременно нужно будет освоить его со всеми этими инструментами, научить его размежеванию полей, заставлять его анализировать состав почв, научить его отличить разные травы лугов, заставлять его вести по-русски списки о посевах и урожае его пашни».
Кроме того, мальчику надлежало постигнуть механику и химию, арифметику, рисование, латинский, греческий, славянский, французский и английский языки. Расписал отец и путешествия, которые должен был предпринять Александр для более глубокого постижения наук. Четыре года – по европейской России, два – по азиатской, год – в Голландии, два – в Англии, затем – все прочие страны.
«Внушение ему о правде и неправде следует делать с ранней поры. Ложь и неумеренность главные пороки детства. Необходимо быть неумолимым в искоренении лжи, потому что она унижает человека», — писал Барятинский-старший. Отец желал определить сына по финансовому ведомству, полагая, что с таким образованием «он будет лучше знать Россию, чем большинство управляющих министров, попавших на это место из придворных куртизанов, и руководимых корыстолюбивыми невеждами-секретарями». По завершении службы Александру надлежало «удалиться с честью в свои прекрасные владения, чтобы просвещать там своих крестьян, осчастливить их и ввести употребление искусств и ремесел, которые увеличат его состояние и вместе с тем доставят занятие массе праздных людей». Таким образом не только детство и всю жизнь предписал родитель возлюбленному наследнику. И словно предугадывая собственный ранний уход и невозможность проследить за воспитанием сына самостоятельно, обращался к жене: «Я прошу, как милости, о стороны моей жены, не делать из него ни военного, ни придворного, ни дипломата. У нас и без того много героев, декорированных хвастунов, куртизанов. Россия больной гигант, долг людей, избранных по своему происхождению и богатству, действительно служить и поддерживать государство».
Мать честно стремилась выполнить завет мужа. Но… Александр предпочел упражнениям с плугом и бороной муштроваться во фрунте и заниматься глупостями. И, Боже мой, сколько же их было, этих славных веселых глупостей! Простите, незабвенный батюшка, но в дрожь бросает от мысли, что вместо них пришлось бы заниматься теперь севом да жатвой! Пусть даже вы тысячу раз были правы в ваших благородных мыслях и стремлениях. Не хватило наследнику благородства и серьезности вашей, видать в деда и бабку удался, от вольнодумства которых столько вы настрадались. Простите! Но что делать, если ты молод, и кровь кипит в жилах, и хочется – жить! Жить! Жить! Ненасытно, безрасчетно! Ведь жизнь – всего лишь одна! И такая короткая! Как миг ничтожный… Миг сей, однако, может быть разным. Он может долго оплывать унылой сальной свечой, а может вспыхнуть искристым фейерверком и погаснуть. Барятинский предпочитал жизнь-фейерверк. Со всеми даримыми ею радостями-глупостями, которые черпал он полной пригоршней.
На глупости молодого князя обыкновенно вдохновляли дамы. Однажды в Царском Селе он, 17-летний юнкер, настолько увлекся флиртом с красавицей-кокеткой, что не заметил наблюдающих за ним с балкона своего командира и еще дюжину зрителей из высшего общества. Когда юноша опамятовался, бравый генерал с балкона напутствовал его:
— Не смущайтесь, молодой человек! Продолжайте! В ваши годы у меня было уже четыре подруги!
Александр взял под козырек и… продолжил. Правда, это продолжение в конце концов стоили ему «вылета» из Гвардейской школы прапорщиков и Кавалергардского полка, к коему он был причислен по праву титула. Это, прочем, не слишком огорчило Александра. Князь продолжил службу в рядах любимых Государем кирасир, а школе «отомстил» шуткой. Нарядившись в одного из своих немецких дядюшек Келлеров, он явился в это Богом хранимое учреждение и произвел целую инспекцию. Никто не узнал в пожилом графе вчерашнего питомца. Даже родной брат Володя не узнал, когда директор призвал его к «дяде».
— Дурак, не узнаешь меня, что ли? – шепнул ему Александр, когда директор отвернулся. И лицо Володи вытянулось от испуга…
На другой день об этом очередном скоморошестве знала вся столица, но дальше кирасир не в меру шаловливого юношу не сослали.
Лишь только солнце стало скрываться в темных перинах надвигающегося вечера, как на пороге гауптвахты дружно зазвенели шпоры и сабли. Это собирались на поздний по английской традиции обед к заключенному князю друзья – кавалергарды и кирасиры. Из лучшей столичной ресторации был доставлен лучший обед и лучшее вино, карты же были принесены самим офицерами.
— Ну, за мое заключение! – поднял князь первый тост. – Ей-Богу, оно мне кажется великолепным!
— Тебе не достает здесь лишь дам, — заметил Мишель Лермонтов, с которым немало бедокурили они в Гвардейской школе.
— Погоди, Маешка, со временем будут и дамы, — лучезарно улыбнулся Барятинский. – Да уж, прости, не про твою честь.
— Что ж так? – нахмурился Мишель. – Или дамы только для сиятельных князей?
— О нет, дамы – для всех, чей слог скромнее объятий!
Несколько кавалергардов хохотнули, поняв намек Александра. Уж очень любил Маешка описывать веселые похождения друзей в своих виршах. Один недозволительный ни в каком пристойном обществе «Гошпиталь» чего стоил! Срам да и только… А в сраме этом главным героем Барятинский выведен оказался. Само собой читали, смеялись. Посмеялся бы, пожалуй, и сам князь, когда бы не про него срамная поэма лихо «сгваздана» была. Да оно бы и черт с ним… Но дошла она до начальства и, что всего хуже, до брата Володи, и неловко было перед ним. Слава тебе Господи, маменька жила в имении, вдалеке от столичного света, и до нее сих виршей о похождениях сына не доходило. А то ведь и удар мог с родительницей сделаться.
Странный был человек Лермонтов. Поэт, несомненно, даровитый, и удальства примерного. Во всех проказах – в первых рядах! Это с ним, с Маешкой, Барятинский смеху ради утопил пушку, которую Император подарил своему любимому брату Великому князю Михаилу Александровичу. Мишель и придумал привязать наградное орудие к рыбацким неводам.
Эта всегдашняя готовность на любую шалость Александру в Лермонтове нравилась. Но было и то, что отталкивало от него. Не нескромные стихи, пусть даже задевающие самого князя – в конце концов, это тоже шалость, и смеясь над выходками в отношении своих командиров, было бы нечестно гневаться на высмеивание собственной персоны. Беда заключалась в характере Маешки. Выросший без родительской ласки, скрытный, ершистый, он всегда оставался «вещью в себе». Нельзя было понять, что на уме у него, что в сердце. Это втуне хранимое пряталось за бесконечные шпильки, раздаваемые и врагам, и друзьям, быстро обращающихся во врагов. Что-то болезненное было в этом юноше. Какая-то неисцелимая оскорбленность, вымещавшаяся на всех. А к самому себе смутно угадывал Барятинский и зависть приятеля. Конечно, ему было за что завидовать: знатен, богат, а к тому еще красавец, любимец женщин… А Мишель, несмотря на весь свой талант, вниманием последних обласкан не был. Да и то сказать… С таким-то характером… Дамы любят кавалеров веселых, легких, щедрых. Дамам нужно обаяние, шарм… Одними виршами их не взять.
Мрачно смотрел Маешка на Барятинского, и тот решил сменить больную тему.
— Полно, брат! Сегодня у нас мальчишник, и мы можем быть свободны в наших беседах и манерах!
Откуда-то взялась гитара, зазвенели струны, тягучий баритон прапорщика Берга завел жгучий цыганский романс… Вино и знатная закуска быстро сняли возникшее было напряжение, а, когда с ужином было покончено, на столе явились карты. В них Барятинскому неизменно везло, поэтому играл он легко и с удовольствием – так же как и жил. Мишель на сей раз уклонился от игры.
— Помилуй Бог, душа моя, что вдруг ты сторонишься наших забав? – осведомился Берг. – Сыграем хотя по маленькой! Если ты на мели, так я, пожалуй, ссужу тебя, да и Саша также. Верно, Барятинский?
Князь широко развел руками:
— Мой кошелек всегда в распоряжении моих друзей!
При этих словах лицо Лермонтова подернулось, и Александр подумал, что их с Бергом широкий жест был неуместен, ибо ненароком задел больное самолюбие товарища.
— Благодарю вас, господа, — ответил Маешка. – Мой кошелек вполне достаточен, и я не играю совсем по иной причине.
— Уж не обет ли ты дал? – прищурился догадливый Трубецкой.
— Что-то вроде этого, — отозвался Лермонтов. – Я решил таким образом закалять свою волю.
— Похвально! Может быть, и от вина откажешься?
— Может быть, не все сразу, — улыбнулся Мишель впервые за вечер.
— Хочешь уподобится древним аскетам? – пошутил Барятинский.
— А ты полагаешь, что в наше время такие подвиги уже невозможны?
— Напротив, я считаю, что любые подвиги нам по силам. Было бы настоящее желание, воля к ним.
— Так уж и любые! – воскликнул Трубецкой. – Что ты скажешь, князь, о столпничестве? В древности бедолаги годами стояли на столбе, грязные, без одежды, в насекомых, птицы на них гнезда вили! Это тоже возможно?
— Разумеется, — пожал плечами Александр.
— Сказал человек, который даже на гауптвахте не пожелал находиться, как простой смертный, но только в восточной роскоши! – усмехнулся Лермонтов.
— Если бы я уверовал, что для моего вечного блаженства надо стать обиталищем птиц и насекомых, то смог бы себя понудить и к такой муке. Человек, Маешка, единственная тварь, которая при всей своей порочности, способна любую муку вытерпеть и к любому лишению себя принудить.
— Это ты, брат, хватил!
— Разве? Не ты ли теперь говорил о закаливании воли?
— Я говорил совсем об ином, — пожал плечами Мишель. – О преодолении страстей и страданий душевных. Над ними человек властен, если дух его достаточно закален, а не расслаблен. Но с физическими муками мы бороться не способны. Мы слишком изнежены для этого.
— Ты недооцениваешь нас, Маешка. Ей-Богу, недооцениваешь! Человек способен любую боль вынести, если повелит себе!
— Довольно, Саша, — Лермонтов поморщился. – Какую боль вынес ты сам, чтобы говорить об этом так уверенно? Ты, барин и сибарит, метишь в столпники. Смешно!
— В столпники я, конечно, не мечу, для этого уверовать надо в спасительность такого безумного подвига. Но то, что человек властен над болью, я тебе, маловеру, докажу практически, — решительно сказал Барятинский, поднимаясь из-за стола. Прежде чем приятели успели что-либо понять, он схватил за раскаленный колпак чадящую на столе лампу и поднял ее.
— Сашка, дурак! Что ты делаешь?! – в ужасе вскричал Трубецкой.
Александр не ответил, а, стиснув зубы, обошел вокруг комнаты и лишь после этого водворил лампу на место. Ладонь его обливалась кровью и была сожжена почти до кости. Князь гордо улыбнулся и обвел притихших в изумлении присутствующих торжествующим взглядом:
— Ну, что, Маешка? Слаба воля человеческая? То-то же! Надо было пари с тобой заключить…
— Ты сумасшедший, князь, — покачал головой Лермонтов. – А если пропадет теперь рука?
— Черт побери! – метнулся к Барятинскому Берг. – Руку-то, руку спасать надо! Лекаря!
— Лекаря! – немедленно повторила еще дюжина голосов.
В дверях показались испуганные лица надзирателя и Тихона.
— Быстро за лекарем! – крикнул им Трубецкой. – Александр Иванович нечаянно схватил раскаленную кочергу и сильно обжег руку!
— Беда-то какая! – простонал лакей и бросился исполнять приказание.
На другой день Барятинский с замотанной бинтами рукой сидел на полу у окна, приглядываясь к спешащим мимо ногам и ножкам в смутной надежде узнать ножки вчерашней белошвейки. Мысль продолжить разговор с нею казалась ему забавной. Рука отчаянно болела, и князь послал Тихона за водкой – шампанское годится для пущей веселости, но для лечения физических и душевных ран в высшей степени бесполезно…
— Ваше сиятельство, к вам посетительница, — доложил надзиратель.
— Одно мгновение! – Александр вскочил и проворно облачился в мундир. – Зови!
Через минуту порог его «узилища» переступила изящная дама в темно-синем дорожном платье и шляпке с вуалью, скрывавшей лицо.
Князь церемонно поклонился незнакомке:
— С кем имею честь, сударыня?
Вуаль вспорхнула вверх, и Барятинский с чувством неизъяснимого восторга узнал прекрасные черты:
— Ваше высочество! Вы! Здесь! Могу ли я в это поверить? Или это мой сон, сладостный бред?..
— Что с вашей рукой? – тревожно спросила Ольга Николаевна, чуть коснувшись перстами повязки.
— Ничего опасного, — отозвался Александр, ловко перехватив нежную ручку и с трепетом коснувшись губами кончиков ароматных пальцев. – Ночью здесь был небольшой пожар, я тушил печь, и у меня вышло не совсем ловко…
— Пожар?! Здесь?! – тонкое, прозрачное личико Великой княжны побелело от ужаса, а небесные глаза расширились. – Вы же могли погибнуть!
Князю показалось, что его нежданная посетительница вот-вот лишится чувств, и, бережно обняв ее за талию, он заботливо усадил ее в кресло:
— Для меня невыразимое блаженство видеть ваше волнение обо мне. Оно свидетельствует, что я вам дорог! И что такое все опасности мира в сравнении с этим счастьем, которое вы дарите мне одним лишь вашим участливым взором!
Щеки Ольги Николаевны порозовели, и она смущенно отвела глаза. Сердце Барятинского часто забилось. Он, имевший дурную славу повесы, искренне трепетал подле императорской дочери. И не потому, что была она дочерью Государя, но потому, что, действительно, трудно было представить создание более нежное, прекрасное, кроткое. Ольга Николаевна была второй дочерью Императора и его любимицей. Она была превосходно образована, обладала чарующим голосом, замечательно пела, играла на фортепиано и органе, занималась живописью и ваянием, к коему обнаружила немалый талант. Барятинскому случилось однажды танцевать с Великой княжной на одном из балов, и это положило начало их тайному роману. Разумеется, отношения не переходили грани дозволенного. Нежные письма, краткие встречи, высокие слова и говорящие более слов взгляды и вздохи – этим исчерпывался странный роман, в котором царская дочь предпочитала не прислушиваться к сплетням о своем возлюбленном, а молодой кирасир – забывать о том, кто отец его очаровательницы.
Александр опустился на колени перед Ольгой, приник губами к ее руке:
— Как вы решились прийти сюда? Ведь если ваш отец узнает… Что будет с вами тогда?
— Это неважно. Отец любит меня и простит. Но его гнев падет на вас, и этого я не могу допустить. Поэтому я была чрезвычайно осторожна. Никто не знает, что я здесь, кроме Мари. А она не выдаст меня.
— Но зачем вы так рисковали?
— Разве вы не понимаете? Я не могла не увидеть вас. Я слишком тревожилась о вас.
— И напрасно! Как видите, со мной все благополучно!
— Не все… — вздохнула великая княжна, и ее рука робко коснулась золотистых волос склонившейся перед ней головы. – Вы ранены… Заключены в тюрьму…
— Это не тюрьма…
— И все же – заключение… А, самое главное, говорят, что за ваши шалости вас могут отправить на Кавказ! И зачем, зачем только вам постоянно нужно сердить ваше начальство!
— Таков уж я! – рассмеялся Александр. – Мои шутки безобидны, они никому не причиняют зла!
— Похороны Гринвальда – по-вашему безобидная шалость?
— Но ведь он же живой!
— Вы, действительно, шут! – покачала головой Ольга, и в ее голосе не было раздражения, но лишь констатация факта, с которым ее любящая душа давно примирилась.
— Шут, мот, повеса… — Барятинский поднял озорные глаза на Великую княжну. – Кажется, я перечислил все свои добродетели? Вы правы, ваше высочество, такой как я, недостоин даже колени преклонять перед вами. Ведь вы ангел чистой красоты…
Глаза девушки смотрели откровенно и были исполнены нежности. Князю хотелось обнять ее, покрыть поцелуями это дивное лицо, но… Все же он не настолько забылся, чтобы не вспоминать, кто перед ним. А воля дана человеку не только, чтобы по пьяной дури калечить собственные руки.
— Мне пора идти… Прошу вас, друг мой, будьте хоть немного осторожнее! Помните, пожалуйста, что вы мне очень дороги!
Тонкая ручка, согретая прощальным поцелуем, выскользнула из ладони князя, точеная фигурка устремилась к двери. На пороге Ольга почти столкнулась с Тихоном, проводившим ее низким поклоном. Старый слуга был единственным человеком, знавшим об этой связи своего барина, а потому приметливым глазом узнал Великую княжну даже под вуалью. Притворив дверь и поставив на стол графин с водкой, Тихон покачал головой:
— Не знаю, барин, как ваши проказы, но вот за этот лямур нам точно Кавказа не миновать. Виданное ли дело, императорской дочке голову морочить!
— Я не морочу ей голову, — серьезно ответил князь. – Наши отношения целомудренны и чисты. И мы оба знаем, что у них нет будущего. Самое странное, что она – единственная женщина, с которой я, пожалуй, готов бы был идти к алтарю…
— Царская дочка! Еще бы!
— Дурак ты, Тихон… Я пошел бы с ней к алтарю, будь она хоть… простой белошвейкой… Но, к сожалению, она царская дочь! – Александр с досадой опрокинул стопку водки. – И учитывая сию немаловажную подробность, думаю, что Кавказ для нас – меньшее из зол. Ибо еще один такой визит, и моя воля может дать слабину, и тогда я наломаю таких дров, что и плахи будет мало.
— Сохрани Господи! – перекрестился старик.
— И я о том же, — согласился князь, и вторая рюмка последовала за первой.

2
Сражаясь против персов и турок и одерживая в этих кампаниях одну блистательную победу за другой, Россия упустила из виду угрозу, вызревавшую уже в самих владениях ее, угрозу более опасную, нежели самоуверенный персидский принц Аббас-Мирза, вечно стремившийся восстановить могущество своей страны и победить русских и вечно получавший от них по сусалам. Мюридизм, подобно эпидемии, проник на Кавказ и стал овладевать его полудикими племенами. Что были по сути до той поры эти племена? Шайки разбойников, для которых набеги являлись промыслом, образом жизни. Мюридизм дал разбойникам идеологию, придал их злодействам смысл религиозной войны не во имя своей наживы, но во имя Аллаха. Идейный разбойник стократ опаснее и злее обычного. Обычного можно просто-напросто купить, но с идейным все гораздо сложнее… Барятинский хорошо помнил, как женщины сбрасывались с утесов вместе с детьми, а мужчины заживо сгорали, запершись в саклях – лишь бы не предаться в руки неверных, взявших штурмом их аул. Этот исступленный фанатизм не ведал жалости ни к себе, ни к другим.
Худо было и то, что идеология вооружала горских разбойников не только духовной мотивацией своей борьбы, но придавала этой борьбе системность. Если раньше русским приходилось иметь дело с разрозненными бандами, то теперь им противостояло практически государство. Весьма своеобразное, но государство. Имамат, созданный и вдохновляемый одним человеком, по-своему, несомненно, гениальным. Этого человека звали Шамилем. Никогда еще народы Кавказа не имели такого вождя. Это был не просто удачливый атаман разбойной шайки, но политик, государственный деятель, реформатор, честолюбивый и умный, знающий толк не только в войне, но и мирном устроении жизни. Он ввел в своих владениях единый закон, обязательный для всех, и, что удивительно, разбойники подчинялись ему. Если Магомет был для правоверных первым после Аллаха, то Шамиль – первым после Магомета. Посланником Пророка. Человеком, стоящим неизмеримо выше любого смертного. Полубогом.
Мюрид – в переводе означает «послушник». Человек, избирающий таррикат, путь к истине, и для следования оному всецело предающий свою волю во власть духовному наставнику – мюршиду. Первым кавказским мюршидом был алим Магомед Ярагский. Но по-настоящему знамя мюридизма поднял имам Гази-Мухаммад. Он обратил в своих последователей жителей Чечни и Дагестана, однако, погиб в бою, когда русские взяли аул Гимры в 1832 году. Рядом с Гази сражался в той кровопролитный битве его ученик, Шамиль… Судьбе было угодно, чтобы среди немногих уцелевших в тот день мюридов оказался и этот человек. Раненый волк, он ушел тогда от погони, зализал раны и вскоре сделался новым имамом Кавказа. Власть его была безгранична. Но, бучи человеком мудрым, он никогда не использовал ее для удовлетворения своей похоти – таррикат требовал полного нестяжательства, отвержения от страстей. Шамиль был жесток, как требовал его Закон, его народ и его время, но его жестокость никогда не была жестокостью ради жестокости. Дикость, зверство – эти пороки своего племени были чужды имаму. Хитрый восточный деспот знал, когда и к кому нужно быть жестоким, а для кого приберечь льстивое слово и богатый дар. Этому-то кавказскому гению и удалось взбунтовать Чечню, Дагестан и другие сопредельные территории. Бунт сей именовался Газаватом. Священной войной мусульман против гяуров…
Не сразу поняло русское командование, с какой опасной угрозой столкнулось. Но одно поражение за другим раскроет глаза и слепому…
В 1840 году Чечня отложилась от России, и к ней стали примыкать сопредельные села. Чтобы наказать непокорных, в Малую Чечню выдвинулся отряд генерала Галафеева и был изрублен горцами на знаменитой, благодаря лермонтовской поэме, реке Валерик. В 42-м году в Ичкерии потерпела поражение и понесла большие потери экспедиция генерала Граббе. Годом позже Шамиль захватил Аварию, Гергебиль, Мехтулинское ханство… Под аварским селом Унцукулем мюриды истребили пришедший на выручку аварцам русский отряд. Имаму удалось создать из мюридов настоящую регулярную армию, разделенную на сотни и десятки. Более того, у этой армии появилась артиллерия. Пушки были сперва отбиты у русских войск (неслыханное дело!), но вскоре сами горцы научились отливать и орудия, и ядра. Шамиль устроил пороховые заводы в Ведено, Унцукуле и Гунибе. Отныне не отряды полудиких варваров противостояли русским войскам, а армия во главе с человеком, наделенным огромным талантом стратега и животным чутьем.
Александр прибыл на Кавказ три года спустя после гибели Гази-Мухаммада. В том же году в отчаянной схватке с горцами он был тяжело ранен и принужден на некоторое время покинуть театр военных действий и предпринять лечение заграницей. Так был отчасти исполнен завет отца относительно путешествий… Во время странствований по Европе князь уделял время не столько прекрасным дамам, как бывало в дни петербургской озорной младости, сколько книгам. Вместе с безвременно унесенным чахоткой Иосифом Вельегорским он собирал библиотеку редких книг с намерением в дальнейшем завещать ее государству в целях просвещения. Книг этих в короткий срок, имея неограниченные средства, Барятинской собрал тысячи томов – и среди них совершенно уникальные, которые лишь такой библиофил, как Иосиф мог разыскать.
Но, вот, антракт завершился, и князь возвратился на Кавказ, где мюридизм разгорался, словно пал по сухой листве…
— Я не хочу, чтобы ты шел в этот поход… — полусонный голос прервал размышления Барятинского. Чуть улыбнувшись, он ласково поцеловал пробудившуюся подругу, дарившую ему свою нежность в последнюю ночь перед экспедицией, исход которой мог быть самым скверным.
— Я офицер, моя радость, и мой долг сражаться. Неужели ты хочешь, чтобы ради тебя я стал дезертиром?
— Я хочу, чтобы ты остался жив, — темные волосы рассыпались по перламутровым плечам, и князь, не давая красавице продолжить грустных речей, коснулся пальцем ее губ.
— Не плачь, не плачь, мое дитя,
Не стоит он безумной муки.
Верь, он ласкал тебя шутя.
Верь, он любил тебя от скуки!
И мало ль в Грузии у нас
Прекрасных юношей найдется?
Быстрей огонь их черных глаз,
И черный ус их лучше вьется!
Из дальней, чуждой стороны
Он к нам заброшен был судьбою;
Он ищет славы и войны, –
И что ж он мог найти с тобою?
Тебя он золотом дарил,
Клялся, что вечно не изменит,
Он ласки дорого ценил –
Но слез твоих он не оценит!
— Разве ты любишь меня шутя и от скуки? – прекрасные черные глаза влажно блестели, и Александр залюбовался ими.
— Нет, царица, тебя я люблю серьезно! – отозвался он, целуя подругу. – Эти стихи написал мой покойный друг… Я лишь хотел, чтобы наша разлука меньше печалила тебя.
— Прочти еще что-нибудь…
И князь читал. Про царицу Тамару, про грузинку в гареме… Миши Лермонтова уже не было на этом прекрасном свете. Такая глупая и нелепая смерть! Не в бою от удара чеченской сабли, а от собственного вздорного характера, с которым наконец один из приятелей не пожелал мириться. Можно, в сущности, удивляться только тому, что этот исход не наступил раньше… Нельзя ведь постоянно упрямо задевать чью-то честь и иметь бессрочный кредит на подобные оскорбления по случаю собственного таланта… А все-таки жаль Маешку! И таланта его жаль! И забавно было бы доспорить с ним теперь тот давнишний спор о воле над физической мукой. Что знали они тогда о муках, два гвардии повесы? Оказавшись на войне, оба узнали о них куда как больше…
Не может, говоришь, Маешка, человек над физическим страданием властвовать? Ну, а сам ты? Когда на Валерике несся в самое пекло боя – не властвовал ли над собой? Что такое война? Возможность ежечасно быть убитым, искалеченным, плененным. Что есть плен у дикарей? Погребение заживо… Ледяной колодец, в котором ты будешь лежать, не видя света, в собственных испражнениях, заживо пожираемый червями, пока не сдохнешь в нестерпимых муках и безумии… Но есть же сила, которая заставляет офицеров и солдат, несмотря на это, служить на Кавказе, биться с горцами. И терпеть, терпеть… Лишения. Адскую боль получаемых ран. Это ли не триумф человеческой воли, Миша?
— Я люблю тебя! Ты царь мой! Бог мой! – жаркий шепот и поцелуи рассеяли воспоминания о Лермонтове и любые другие мысли. В сущности, совершеннейшее кощунство думать о чем-то стороннем рядом с такой красавицей, да еще накануне похода!
Поход, в который утром 31 мая выступили русские войска, имел своей целью вотчину Шамиля – аул Дарго. Разочаровавшись в прежних командующих, Император призвал усмирять Кавказ Новороссийского генерал-губернатора графа Воронцова. Это назначение немного удивило Барятинского. С семьей Воронцовых связывали его давние узы. Его отец некогда служил в Лондоне под началом Семена Воронцова, русского посла в Англии. С Семеном Романовичем, рано овдовевшим, жил и его сын. Граф воспитывал маленького Мишу в лучших традициях английского образования, но при том – совершенно русским и практически знающим многие ремесла. В этом подходы обоих отцов были сходственны. Семен Романович опасался, что в России может случиться революция, подобная французской. И на такой случай полагал необходимым, чтобы его сын всегда мог обеспечить себя своим трудом.
В отличие от Барятинского Воронцов всецело оправдал и даже превзошел надежды своего родителя. Когда 17-летний Миша прибыл в Россию, дабы служить Отечеству, то оказалось, что он, выросший в Лондоне, лучше владеет родным языком, чем многие его сверстники, не покидавшие дома. Знал он и еще робкую в ту пору русскую литературу, и историю. В обществе только и говорили о юном графе и его образцовых манерах английского джентльмена. И как же было потрясено общество, когда этот юноша пренебрег его пустыми забавами и, оставив гвардию, по собственной воле отправился на Кавказ! И если бы только это! Вступая в армию, граф, носивший статский чин камергера, должен был получить эквивалентный ему чин генерала. До Воронцова все высокородные юнцы так и поступали, ничуть не смущаясь несоответствием. Но Михаил смутился. И отказался от генеральства, попросив зачислить себя в полк простым поручиком. Это был первый случай в русской армии. Общество ахнуло.
В дальнейшем граф доблестно сражался на Кавказе, в кампанию 1812-го года и в Заграничном походе, стяжав себе заслуженную славу одного из лучших русских полководцев. Во время командования русским экспедиционным корпусом во Франции Воронцов имел репутацию чуть ли не вольнодумца, ибо занят был просвещением своих солдат и почти полностью упразднил телесные наказания. Новым же потрясением для общества стало то, что, покидая со своим корпусом Францию, Михаил Семенович выплатил все долги своих офицеров местному населению, продав для этого собственное имение, завещанное ему теткой, знаменитой княгиней Дашковой.
По возвращении в Россию карьера Воронцова была связана преимущественно с административной деятельностью, которую пришлось ему прервать лишь единожды, дабы возглавить русские войска, штурмовавшие турецкую крепость Варну. Став генерал-губернатором Новороссии и Бессарабии, он буквально преобразил это дотоле полудикое пространство. Побывав в тех краях по пути из Европы, Александр мог убедиться в этом собственными глазами.
Для скорейшего развития тонкорунного овцеводства Воронцов за свой счет выписал из Испании и Саксонии овец соответствующей породы, и вскоре высокосортная тонкорунная шерсть стала теснить в российском экспорте грубую шерсть. К этому добавились коневодство, шелководство, виноградарство и садоводство. Михаил Семенович приобретал в европейских странах и Армении виноградные лозы и черенки фруктовых деревьев лучших сортов, а затем размножал их в своих питомниках и раздавал бесплатно всем желающим. Леса и сады, насаждаемые им, исчислялись миллионами деревьев, под которые граф закупал также и землю. Примеру последовали богатые купцы и землевладельцы. При Воронцове Россия стала ведущим экспортером льняного семени в Англию. В Новороссии и Бессарабии появились шерстомойные, салотопенные, мукомольные и винокуренные предприятия. Развивалась текстильная промышленность. Появился завод искусственных минеральных вод и завод на паях для рафинирования американского сахарного песка. На собственные средства генерал-губернатор организовал широкую разведку и разработку угольных месторождений, и вскоре добыча угля стала даже опережать потребность в нем, что дало Новороссии независимость от привозного английского. Развил граф и разведку месторождений железной руды, благодаря чему начала развиваться металлургия. На верфях в Николаеве, Одессе и Херсоне стали строиться пароходы. Первый русский пароход был построен еще раньше в имении Воронцова и спущен им на речные воды. Параллельно с гражданскими строились и военные корабли. Для кораблей возводились порты, места для которых избирал сам Михаил Семенович. Строились дороги, благодаря которым в Крым потянулись состоятельные люди, возводившие в нем летние резиденции.
Отстраивались один за другим города – Одесса, Алупка, Ялта… Трудившиеся на строительстве крестьяне получали за свой труд плату, лучшие работники – вольную для себя и своих семей. Граф был убежденным противником крепостного права и много радел о просвещении. Им было открыто большое число учебных заведений, музеев и библиотек, поощрялись археологические раскопки в Крыму и исследования старинных рукописей и других архивных материалов. Граф издавал газеты и на свой счет содержал Одесскую оперу…
«Нет другого человека в России, который бы так был способен и так умел творить, созидать, устраивать», — говорил о Воронцове Император.
И, вот, теперь этому человеку, совершившему чудо в Новороссии, было поручено повторить его на Кавказе. Оставаясь генерал-губернатором в своих прежних владениях, Михаил Семенович сделался и кавказским наместником. Никто во всей истории России не объединял доселе под своей рукой таких громадных территорий. И закрадывался тревожный вопрос: а не много ли возложил Государь на одного человека? К тому же ему шел 64-й год! Тридцатилетнему Барятинскому граф представлялся совершенным стариком. Куда в этакие лета по горам за «Шамилькой» гоняться?! И куда сразу переть на него, не осмотревшись даже толком? На Дарго! На самую цитадель имама! Впрочем, тут выбора у нового наместника не было. Поход был намечен еще до него, и сам Государь требовал удара по шамилеву лежбищу…
Барятинский в самый канун похода получил под свое начало 1-й батальон Егерей. Вместе с ними и другими частями экспедиционного отряда ожидал он на площади крепости Внезапной выступления в путь. Ожидал сумрачно, размышляя о том, как собирается 63-летний старик предводительствовать войско в тяжелых горных условиях.
Но, вот, раздалась команда, и на плацу в сопровождении адъютанта появился новый наместник. Моложавый, подтянутый, свободно и легко держащийся в седле, он приветствовал своих солдат короткой, энергичной речью. Любопытно, после 30 лет статской деятельности не растерял ли этот человек своих воинских талантов? В 1812-м Жуковский посвятил ему больше строф в своем «Певце во стане русских воинов», нежели любому иному полководцу. Но – 30 лет! Многое изменилось за это время. И в армии, и на Кавказе. И… Но почему-то в этот раз не получилось назвать этого седовласого красавца-генерала стариком.
Поход обещал быть многотрудным с самого начала. Стоило подняться в горы, как резко похолодало, и повалил мокрый снег. Горцы следовали партизанской тактике, не вступая в отрытые бои. На пути русских войск были сооружены завалы из срубленных, и уложенных поперек дороги вековых чинар. Завалы служили защитой против пуль наступающих, в то же время, давая горцам возможность стрелять из-за них в противника почти в упор. Когда русские солдаты подходили к завалам вплотную, горцы отступали в следующий завал, после чего ситуация повторялась. Завалы один за другим были взяты штурмом, однако, с немалыми потерями…
Дорога в Дарго, через дремучий ичкерийский лес, была поистине адской: то спускалась она с горы вниз, то шла уступами в аршин и более вышины по камням. На большом протяжении она была окаймлена с одного бока нешироким, но весьма глубоким оврагом, до дна которого брошенный туда камень долетал спустя лишь некоторое время, а с другой — отвесною почти стеною гор, покрытых густыми, вековыми чинарами. Сама дорога местами была не шире двух аршин и годилась только для езды верхом, но не для обоза.
Шаг за шагом прокладывали себе русские путь под градом неприятельских пуль. Иногда по ночам горцы совершали вылазки против экспедиционного отряда. Во время одного из нападений Барятинский бросился в палатку наместника:
— Ваше сиятельство! Чеченцы атакуют нас!
Михаил Семенович тотчас легко поднялся со своей узкой походной кровати, взглянул на князя ясными, спокойными глазами:
— Так что же? Будем защищаться, — последовал невозмутимый ответ, и следом блеснула обнаженная шашка в холеных, но не утративших мужественной силы руках.
В ту ночь граф лично сражался с неприятелем, командуя двумя ротами, как простой офицер. Как и много лет назад в знаменитой битве под Краоном, его платье было прострелено, рядом с ним пал один из его адъютантов, еще трое были ранены, но сам он остался невредим. С той поры солдаты говорили, что их генерал заговоренный.
— Ваше сиятельство, дозволено ли мне будет задать вам один вопрос? – спросил Барятинский после боя.
На мягких губах графа заиграла тонкая приветливая улыбка:
— Милый Александр Иванович, вы вольны задавать любые вопросы. Вы нынче и ваши егеря – отменные герои! – в красивом, породистом лице с большими, выразительными глазами не было ни тени усталости, точно бы не было позади ночного боя и целого дня продирания сквозь ичкерийскую чащобу под ливнем пуль. Невероятная бодрость 63-летнего генерала изумляла.
— Так что же вы хотели узнать?
— Я хотел спросить, к чему вы подвергаете себя такому ненужному риску? Ведь вы – командующий, наместник! Что станет, если вас убьют или ранят? К чему вы ищете опасность для себя, подвергая ей всех нас? – спросил Барятинский почти с досадой.
Михаил Семенович несколько мгновений помолчал, а затем ответил своим неизменно ровным, мягким тоном:
— Вы ошибаетесь, если полагаете, что я ищу для себя опасности. Я не менее вас люблю жизнь. Вдобавок подобные поиски несвойственны ни моим летам, ни занимаемой мной должности, и претят мне, как христианину. Но, поймите и иное: солдатам и офицерам неизменно приятно и ободрительно, когда главный начальник не слишком далеко от них находится. Когда разделяет их тяготы и опасности. Вы превосходный офицер и поймете это со временем.
— Неужели для удовольствия солдат командующий должен беспрестанно рисковать собой?
— Солдат – первый, о ком должен думать командующий. Дело не в удовольствии. Дело в духе. Наши солдаты уже месяц терпят тяжелые лишения и горькие потери. Это угнетает их. А угнетенный дух солдат приводит к поражениям. Посему дух этот нужно поднимать. А пример командующего в этом отношении – первейшее средство. А риск… Мы все в Божией воле. Разве не могу я погибнуть от случайной пули, например?
— Сохрани Господь от такого несчастья!
— Передайте вашим егерям мою благодарность, князь. Будьте уверены, они не будут забыты наградами.
Александр, отдав честь, удалился. После месячного похода он уже даже в мыслях не мог назвать 63-летнего полководца стариком. Дни напролет граф ехал в седле, не ведая усталости, ободряя подчиненных участливым словом или веселой шуткой, внушая уверенность собственной бодростью. Он был прекрасен, этот генерал-джентльмен… Могущественнейший и богатейших из вельмож, живший в роскоши дворцов, ныне он спокойно спал на голой земле, грыз солдатские сухари и соблюдал тот уравнивающий начальника и подчиненного суворовский аскетизм, обращающий войско в братство.
Михаил Семенович был прав: его пример немало вдохновил солдат, и к непреступным стенам Дарго пришли они в настроении самом боевом. Крепость была взята за сутки, но… оказалась опустевшей. Шамиль со своими людьми успел перейти за Аксай, и оттуда, с другого берега, немедленно начался обстрел Дарго. На совещании у наместника было решено крепость сжечь дотла, а самим, получив идущие из Андии запасы провианта, уходить на Герзель-аул, согласно намеченному самим Императором плану возможного отступления.
Но тут ждал русские войска большой удар. Транспорт, шедший из Андии, а также посланный ему навстречу отряд генерала Клюгенау были буквально истреблены горцами. Дорога в Дарго, сквозь непроницаемую для солнца чащу, через вновь построенные завалы обратилась в настоящую бойню. Изувеченными телами убитых русских чеченцы обкладывали завалы, развешивали их на деревьях для устрашения. Юнкер Баумгартен закрыл своим телом пушку и был изрублен на куски, спася тем самым орудийную прислугу, которой приказал бежать. Погиб, пытаясь поднять за собой своих солдат, славный генерал Пассек, в одиночку вскочивший на завал с обнаженной шашкой. Пал генерал Викторов… 450 солдат, 15 офицеров… Таковы были потери, понесенные в лесу мертвецов «сухарной экспедицией».
Выслушав доклад Клюгенау с непроницаемым лицом, Михаил Семенович коротко распорядился:
— Оставшийся провиант раздать солдатам. Все белье, которое есть у господ офицеров, использовать для перевязок раненых. Послать срочно гонцов к генералу Фрейтагу, чтобы спешил нам навстречу со свежими войсками. Аул сжечь. Все вещи – слышите ли, господа, все! – сжечь. Наш обоз должен везти только раненых, а не всякий хлам. Утром выступаем на Герзель-аул!
От последнего распоряжения Барятинский покраснел. Ни у кого из офицеров не было с собой столько «хлама», как у него и принца Гессенского. Одного столового серебра изрядно выходило… И зачем повез с собой все эти сундуки? Нашел место барствовать! Ичкерийский лес! Еще высокомерно помышлял, что для «старика», привыкшему к мирной и роскошной губернаторской жизни, поход непосилен окажется. Но «старик» его тягот словно не замечал. «Старик» — что казак. Собраться – только подпоясаться. Ни золота, ни серебра он с собой не взял. А нехитрый скарб, который был, сундучишко скромный, немедля сам бросил в огонь, подавая пример…
Александр вспомнил, что среди прочего о Воронцове рассказывали, как, будучи ранен при Бородино и доставлен в свой московский дом, он распорядился сбросить с подвод все книги и имущество, вывозимые челядью в деревню, и предоставить их под раненых солдат и офицеров. Всех, кого смог, граф вывез в свое владимирское имение Андреевское. Десятки увечных воинов разместились в его доме и домах его крестьян, жили и лечились за его счет. Солдаты, уходя в свои деревни, получали одежду и деньги на первый случай. В этом был весь граф Михаил Семенович. Ныне его сорочки лекаря спешно рвали на бинты для раненых… А он обходил этих несчастных, согревая ласковым словом – высокий, статный, не выдающий тревоги, даже в этом капкане излучающий уверенность в благополучном исходе.
Дохромав до своего шатра, Барятинский, контуженный в ногу, принялся за грустное дело уничтожения своего более чем солидного багажа. Черт бы взял всю эту груду серебра! Как, спрашивается, сжечь его, чтобы не досталось врагу?!
— Принц, вы как там, справляетесь со сжиганием ваших драгоценностей? – окликнул Александр принца Гессенского.
Ответом ему был тяжелый вздох.
Барятинский вполголоса обругал себя непечатным словом. Пора уже взрослеть, бросать мальчишеские глупости! Ну, ладно, гауптвахту, как дворец, отделал для куражу и веселья общего. Но здесь-то, здесь-то на кой черт нужно было? Перед кем хвост распушать? «Слышите ли, господа? Все!» — так и звучал в ушах неизменно теплый и в то же время такой твердый и не допускающий противоречия голос графа. Словно бы именно к нему, к Александру обращены были слова седовласого героя. И стало нестерпимо стыдно перед ним, на земле спавшим и сухарями солдатскими не брезговавшим…
Обугленные ложки, блюда и прочий «хлам» еще плавились в непотушенных кострах, когда отряд, в котором осталось едва 5000 человек, выдвинулся к Герзель-аулу. На своих плечах он вез тысячу раненых, обмороженных и больных товарищей. Раненых оставлять нельзя, — эта заповедь была нерушима. Лучше погибнуть всем, чем отдать на растерзание врагу хотя одного своего инвалида. Потому что после нельзя будет с этим позором жить…
— Я скорее погибну сам, чем позволю оставить хоть одного больного, — таков был ответ Воронцова, когда ему доложили, что обоз с ранеными слишком велик, и вывезти его силами 5000 тысяч измученных воинов невозможно, что это погибель для всех.
Так, вероятно, и произошло бы. Крупный рогатый скот был съеден, войска страдали от голода и жажды. На каждом шагу горцы воздвигали новые завалы, расстреливали отряд из лесной чащи. Беря штурмом завалы, авангард подчас оказывался отрезан от основных сил, и тогда граф лично вел своих людей в бой, восстанавливал связь и заставлял противника отступить. Лишь его электризующая всех энергия, его хладнокровие и распорядительность, его твердость и вера, воодушевлявшая солдат и офицеров, спасали гибнущий отряд. На пути к Герзель-аулу, занятому русским гарнизоном, отряд ждала засада. Грянули первые выстрел. Пал насмерть сраженный адъютант князя. Барятинский исподлобья взглянул на наместника. Лицо последнего было светло, глаза сияли неустрашимостью. Миг, и сверкнула шашка в его руке.
— Ну, что, господа, покажем, как умеют сражаться и побеждать русские?!
Александр подумал, что в сложившемся положении уместнее было бы сказать «и умирать». Но это было так не в духе графа! Рядом на подводах стонали и с ужасом ждали развязки беспомощные раненые, которых он, Воронцов, поклялся не оставить, вывезти, спасти. И он обязан был сдержать свое слово. Спасти раненых. Вывести из капкана своих людей. Оправдать доверие Государя. И ничего иного теперь не существовало для этого человека. Только победить! Потому так и яснело тонкое лицо, так сияли победной волей глаза…
— Вперед, друзья!
На сей раз чеченцы приняли бой. Они были уверены, что русский отряд уже истощен до предела и не может порядочно сопротивляться. Зазвенели клинки в яростной сшибке, заржали отчаянно кони, хлынула на мерзлую землю, мешаясь воедино – кровь русская с кровью чеченской.
Внезапно с противоположной стороны, с тыла противника громыхнул орудийный залп. Дрогнули разбойные полчища, не ожидая быть атакованными сзади. Еще залп, еще… И, вот, уже замелькали в отдалении конники – русские конники!
— На-а-а-ши! – раздался хриплый рев солдатских глоток.
— Ур-р-р-ра!
— Фрейтаг! – выдохнул Барятинский, докалывая и сбрасывая с седла очередного мюрида.
— Фрейтаг! Фрейтаг! – зазвучало кругом. – Спасены!
Отхлынули, рассыпаясь по окрестным лесам, бандитские полчища. Из гущи боя, утирая со лба пот, выехал невредимый наместник. Оглядел радостно свое избавленное от истребления войско и перекрестился трижды:
— Слава Тебе, Господи! Успели наши гонцы весточку доставить! Что ж, господа, нам есть, чем гордиться. Мы не оставили врагу ни одного раненого, ни одного колеса, ни одной вещи, ни одного ружья. Мы шли очертя голову, делали все, что возможно, и вышли благополучно… И, смею опять сказать, не без славы! Мы потеряли несколько достойных начальников и храбрых солдат; это жребий войны: истинно русский всегда готов умереть за Государя и Отечество… — с этими словами граф соскочил с коня и, обратившись к кое-как строившимся после сражения солдатам, низко поклонился им: — Спасибо вам, братцы! Спасибо вам за ту твердость, усердие и неустрашимость, с какими вы исполнили трудный и славный подвиг! Русский солдат – первый во всей земле. А кавказский – среди русских первый!
— Ура! Ура нашему генералу! – раздался неуставной, но дружный возглас.
Воронцов тонко улыбнулся, и на ясных глазах его впервые за эти многотрудные недели навернулись едва заметные слезы. Он не лицемерил, не играл роль «отца-командира», не «рисовался», он искренне любил своих солдат и во все дни своей долгой службы был проникнут заботой о них. И они отвечали ему ответной любовью и почти религиозной верой в него. И это единство полководца и войска было примером и уроком для молодых отважных офицеров, лишь поднимающихся к вершинам карьерной лестницы. И один из них, князь Александр Барятинский, урок этот запомнил и сохранил в благодарной памяти.

3

Аул Гергебиль был некогда сожжен отважным генералом Пасеком, но так и не был возвращен под власть русского Царя. Его потеря принудила русских оставить Аварию, но теперь наступало время возвратить ее.

— Русскую кровь мы побережем, — сказал Михаил Семенович, постукивая тонкими, красивыми пальцами по расстеленной на столе карте. – Эту крепость невозможно взять, не положив за нее сотни наших солдат.

Барятинский согласно слушал. Невозможность штурма доказал прошлогодний поход на Гергебиль. Наиб Идрис, руководивший его обороной, обнес цитадель каменной стеной толщиной в 1,5 аршина и 2 сажени высотою, с пятью башнями. По последнему слову фортификации были устроены траверсы и блиндажи для защиты от навесного огня, подготовлена многоярусная оборона: «волчьи ямы» и сакли с фальшивыми крышами, в которые проваливались нападавшие.

— В пору моей юности здешние племена понятия не имели о подобных инженерных премудростях, — заметил Воронцов, задумчиво глядя на карту. – Хотя и тогда крови проливалось немало… Штурм Гянджи обошелся нам в изрядное число жизней. Капитан Котляревский был ранен, рядовой Богатырев, с которым мы выносили его с поля боя, убит… А меня поберег Бог, и Александра Христофоровича[1]… Он был молодчина в то время, и мы были почти неразлучны в сражениях…

Наместник иногда любил вспоминать дни своей кавказской молодости, своего друга Котляревского, о котором он заботился теперь, своего отца-командира благородного князя Цицианова, относившегося к юному Мише, как к сыну. Кто бы мог подумать тогда, что однажды придется молодому офицеру занять место Цицианова, стать хозяином этого грозного края?

Александр Иванович с удовольствием слушал эти воспоминания. В них так живо воскресали славные дела прошлого, легендарные герои, при звуке имен которых волнением трепетало сердце!

— Вот, взгляните-ка, — Михаил Семенович протянул Барятинскому серебряный компас. – Во время боя в Закатальском ущелье эта вещица выпала из моего кармана. 22 года спустя ее нечаянно нашли у какого-то убитого чеченца. А еще через десять лет она вернулась ко мне. Такая неприметная вещь, а какая замечательная судьба!

— Просто чудо, что она вновь оказалась у вас через столько лет, — отозвался Александр Иванович, с любопытством разглядывая исторический компас.

— В самом деле… Целая жизнь прошла. И, ей-Богу, недаром прошла! – на губах наместника заиграла его чарующая, тонкая улыбка.

Да, этот человек мог сказать о себе, что жизнь его прошла недаром. Впрочем, разве уже и прошла? Видя эту замечательную легкость движений, неутомимость в работе и походах, быстроту разума, вовсе не вспоминалось, что седовласому генералу с манерами английского лорда, стальной волей многолетнего администратора и отвагой молодого поручика, уже семьдесят. Науку старения и бережения себя Михаил Семенович так и не освоил. Лишь глаза в последнее время стали подводить его, и все чаще для чтения корреспонденции призывал он жену, Екатерину Ксаверьевну, читавшую ему вслух. В качестве секретаря своего мужа она сопровождала наместника в его инспекционных поездках, которые предпринимал он весьма часто, зная сколь велики злоупотребления повсюду.

Государь не ошибся, вверив Кавказ попечению Воронцова. От него ждали чудо, подобного новороссийскому, и он всецело оправдал эти ожидания. Получив за Даргинский поход титул Светлейшего князя, Михаил Семенович решил изменить прежнюю стратегию. Понимая, что законы европейских баталий не применимы к Кавказу, Воронцов сосредоточился на том, чтобы лишить Шамиля опоры, лишить среды, которая его питала. Начались вырубки лесов, строительство дорог и линий укреплений. Лишившись своих природных крепостей – лесов, окруженный русскими укрепленными линиями – Шамиль уже не смог бы так безнаказанно творить свои набеги. А получая всякий раз отпор, теряя на этом людей и территории, он должен был утерять самое главное – свою популярность у горских племен, их поддержку.

Но военная победа – это еще далеко не победа. Нужно было включить полудикий край в орбиту русской жизни, сделать его частью России. И снова, как совсем недавно в Новороссии, в намеченных Светлейшим пунктах возводились порты, строились корабли, создавались колонии хлебопашцев, виноделов, пастухов, развивалась торговля, насаждались сады, закупались тонкорунные овцы… По распоряжению князя стали буриться артезианские колодцы, благодаря чему ожила обширная безводная Мугабская степь. При его участии было создано Кавказское общество сельского хозяйства. В Алагире заработал серебряно-цинковый завод. В разных районах Кавказа были разведаны месторождения каменного угля и началась его добыча.

Опытный администратор, Воронцов сразу отметил многочисленные источники благосостояния края и энергично принялся за их разработку. Люди, обретшие процветание, покой, порядок, куда менее бывают расположены к восстаниям и разбою, но дорожат миром и своим благосостоянием. Но для этого людям в первую голову потребна защита от лихоимства. Воронцов приказал повесить на своем доме в Тифлисе желтый ящик, в которой любой мог опустить жалобу на противозаконные действия. Зачастую князь самолично разбирался в жалобах и вершил скорый суд. Однажды ему заметили, что принятое им решение противоречит закону. «Если бы здесь нужно было только исполнять законы, Государь прислал бы сюда не меня, а Полный Свод Законов», — ответил Михаил Семенович, не считавший нужным обращать внимание на закон там, где тот не отвечал интересам дела или справедливости.

Уже совсем скоро лихоимцы стали бояться Светлейшего, как тени командора, грозного призрака, который непременно явится и призовет к ответу. Так явился он к генералу Тришатному, по должности своей обязанному пресекать злоупотребления в войсках, но вместо этого покрывавшему их. Тришатный был лишен всех наград, разжалован в рядовые и отдан под суд. Человек неиссякаемой доброты и щедрости, Воронцов не имел частого недуга доброты – уступчивости. Обладая железной волей, он мог быть беспощаден там, где полагал это необходимым и справедливым. Там, где требовал этого его долг. Некогда в дни эпидемии холеры в Севастополе вспыхнул бунт. Был убит тамошний губернатор Столыпин. Воронцов лично приехал усмирять бунтовщиков, не боясь расправы. Одурманенных увещевал словом, подстрекателей, запятнавших себя кровью, карал. Сам вел следствие, чтобы уберечь от расправы невиновных… И ни одна душа не знала, что в эту самую пору умирает в жестоких муках, призывая отца, его любимая дочь, от одра которой был он оторван долгом и при чьих последних минутах не смог присутствовать…

Барятинский, отсутствовавший некоторое время на Кавказе, был поражен тому, что удалось в короткий срок сделать здесь наместнику. Тифлис и Владикавказ нельзя было узнать. Оба они сделались европейскими городами с бульварами, мощеными улицами, театрами… Итальянская опера звучала теперь здесь! Многочисленные училища, христианские и мусульманские, библиотеки, больницы, бесплатные столовые для бедняков – все это явилось как-то вдруг и ниоткуда, и все самым энергичным образом работало, просвещая дотоле дикий край, принося в него облагораживающую нравы культуру.

О самом же наместнике шла слава, какой не ведал никто из его предшественников. Светлейший мало обращал внимание на форму и муштру, ратуя лишь о чести и доблести на поле брани, презирая трусость, не любя фанфаронства и в самой храбрости более всего ценя скромность. Как и прежде, он с величайшим вниманием относился к нуждам своих подчиненных. Ему довольно было узнать о нуждах кого-нибудь, чтобы совершенно естественно и просто прийти ему на помощь со свойственной ему одному только деликатностью. При Воронцове в Кавказской армии утвердились основанные на духовной близости товарищеские отношения между всеми чинами – от солдат до генералов. Как следствие, энтузиазм к новому начальнику был безграничный. Никогда еще население Тифлиса не видело в наместнике более ласкового приема, большей доброты и мягкости в соединении с таким величием. Он не походил ни на одного из своих предшественников, недоброжелатели тщетно пытались поймать его на чем-нибудь, но он не поддавался никакому объяснению и оставался неуязвимым. Ермолова на Кавказе уважали и боялись. Паскевича недолюбливали. Воронцова боготворили.

Еще следуя в Тифлис и созерцая плоды неустанных трудов Михаила Семеновича, Барятинский с сожалением подумал, что, пожалуй, лишь напрасно потерял время, сражаясь в бунтующей Польше, а после скучая под видом болезни в своем имении. А, впрочем, служивый человек отнюдь не всегда волен в своем выборе! Некоторые полагают, что не волен в нем и человек вообще. Но сие глубокое заблуждение Александр Иванович опроверг, и это опровержение было самым значимым достижением временной «ссылки с Кавказа».

Все началось в тот недобрый миг, когда Цесаревичу Александру Николаевичу, чьим адъютантом и другом был Барятинский, пришла в голову идея устроить счастье своего друга. Его Высочество только что женился на очаровательной гессенской принцессе и, еще не успев пресытиться своей юной супругой, искренне желал князю такого же блаженства. На беду доброе стремление мужа всецело разделила и свежеиспеченная Великая княгиня. Вдвоем они нашли для Барятинского, как показалось им, самую подходящую для него пару – вдову Столыпину, с давних пор влюбленную в Александра Ивановича.

Хуже и придумать ничего нельзя было! Цесаревич был князю другом, а к тому считался просвещенным человеком – как-никак воспитанник Жуковского. Но ни дружба, ни пестования Жуковского почему-то не утвердили в Александре Николаевиче такого, казалось бы, простого сознания, что нельзя никому навязать «счастье», что нельзя в приказном порядке устроить чью-либо жизнь, что нельзя желать подчинения в подобных деликатных вопросах!

Понимая, что на шею его готовятся набросить хомут, Барятинский, как мог, цеплялся за службу, не желая возвращаться в столицу, отговариваясь от приезда всяким удобным и неудобным поводом. Но пришел приказ, и ехать все-таки пришлось…

Возвращаясь в Петербург, Александр Иванович постарался, сколь возможно, испортить свою внешность. Коротко остригся, волочил некогда раненую ногу, опираясь на трость, смотрел угрюмым зверем. Типичный одичавший кавказский служака без тени прежнего лоска, грубый и неотесанный. Он надеялся, что такая перемена отпугнет назначенную невесту, но дама оказалась упорной – не то в своем чувстве, не то в желании исполнить волю Августейшей четы. Ее вальсирующий от радости встречи взор лишил Барятинского последней надежды. А тут еще прозналось, что в г-жу Столыпину влюблен не кто-нибудь, а Семен Воронцов, сын Светлейшего! Ну, уж ему-то совсем не желал Александр Иванович дорогу переходить. Даже проказы ради.

— Милая Марья Васильевна, я должен объясниться с вами!

— Да, князь, я слушаю вас! – в волнении подалась навстречу Столыпина. Барятинский мысленно выругался: мадам, прелесть которой он не мог оценить вполне из-за навязывания ее ему в жены, явно ожидала услышать из его уст предложение. И не допускала мысли, что исход дела может быть иным. Вопрос ее нового брака казался ей совершенно решенным, и своевольство кавказского героя не представлялось возможным. Эта всеобщая уверенность в решенности вопроса окончательно раздражила Барятинского и, глубоко вздохнув, он объявил без обиняков:

— Я должен сообщить вам, что не могу стать вашим мужем!

Столыпина отпрянула и некоторое время смотрела на несостоявшегося жениха с недоумением. Ей, должно быть, весьма хотелось задать глупый в таких случаях вопрос, чем она, красавица с немалым состоянием и сватьями в лице Наследника и его супруги, не подошла своему избраннику. Но гордость помешала ему сорваться, замкнула обидчиво поджатые уста.

Тем разговор и завершился к вящему облегчению князя, который готов был уже солгать, что по примеру Ермолова завел себе на Кавказе гарем из трех жен.

Дело, однако, этим не окончилось. Цесаревич и Цесаревна были обижены на адъютанта за такое небрежение к их дружеским хлопотам. А к тому Александру Ивановичу начали подыскивать новую партию! Общество поставило себе целью женить строптивца! Экое варварство! Этим людям, видимо, касалось решительно несправедливым, чтобы человек был красив, богат да еще и свободен! Свободу нужно было отнять, и тогда бы все сделались довольны.

Но Барятинский вовсе не собирался расставаться со своею свободой, а к тому подчиняться чьей-то прихоти. Удалившись ввиду опалы в свое имение и от нечего делать занявшись обустройством его по заветам отца, князь нашел выход из своего затруднительного положения.

На Рождество собралась вся семья, включая дальнюю родню. Даже один из дядюшек Келлеров прибыл из Германии. Весело блестели свечи и игрушки на высоченной елке, манко переливались разными цветами коробочки и свертки с подарками – одно из лучших воспоминаний детства! Хлопотала раскрасневшаяся матушка, радостная, что в кои-то веки собрались вместе все ее дети…

В это Рождество самый роскошный подарок получил брат Володя.

— Владей, Вольдемар! Теперь это все твое! – с этими словами Барятинский вручил опешившему брату свернутую в трубочку бумагу, перевязанную праздничной ленточкой. Это была дарственная на все имущество, принадлежавшее Александру Ивановичу по праву старшего сына.

Он остался без малого нищ и это лишало его славы «завидного жениха». Теперь число посягательниц на его свободу должно было свестись к минимуму.

Судьба мадам Столыпиной вскоре устроилась, она ответила согласием на предложение князя Семена Михайловича. Барятинский же, наконец, получил дозволение возвратиться на ставший ему родным Кавказ – под начало его отца. Тот с первого мгновения изумил Александра Ивановича радушной встречей.

— Рад вашему возвращению, князь! Здесь вас очень не хватало!

— Возможно ли? В храбрых офицерах здесь, кажется, нет недостатка.

— В храбрых офицерах – нет. А в вас – есть, — серьезно ответил наместник. – Такие люди, как вы, нужны этому краю. И нужны мне.

Это признание дорого стоило и немало воодушевило Барятинского. Вскоре он сделался ближайшим сподвижником Воронцова. Вместе разрабатывали они экспедиции против горцев, и именно Александр Иванович убедил наместника, что основную тяжесть удара следует направлять не на Дагестан, а на Чечню – осиное гнездо всех разбойников. С этой целью Михаил Семенович направил туда самого Барятинского во главе Кабардинского егерского полка. Там находился князь в постоянных стычках с горцами. Теперь же пришла пора по-настоящему крупного дела.

— Итак, дело на сей раз решит артиллерия, — резюмировал наместник. — Нет ничего более ценного, чем жизни русских солдат. И грешно производить вдов и сирот там, где в том нет никакой необходимости. Мы разрушим Гергебиль. А пока артиллерия будет делать свое дело, расставим засады на всех путях отступления. Возьмем на вооружение тактику врага! Теперь не они будут вести на нас охоту из своих проклятых лесов, но мы на них!

Обороной Гергебиля руководил теперь самый предприимчивый и влиятельный сподвижник Шамиля – Хаджи-Мурат. Идрис погиб годом раньше, когда Воронцов неожиданным маневром развернул русские войска от непреступной крепости и обрушил их мощь на аул Салты. Идрис поспешил туда и был изрублен при взятии аула.

Хаджи-Мурату удалось еще больше укрепить цитадель. Горцы сумели даже выстроить редут с крепостным орудием на высоте Ули и окружить его 30-ю укрепленными саклями. Но 8 мортир, 11 батарейных и 6 легких орудий уговорят любую крепость. Пройдя проторенной дорогой до Гергебиля, основные силы русских встали лагерем на недосягаемом для пушек противника расстоянии и представили слово своим орудиям. Тем временем отряд саперов незаметно подобрался к водонапорной башне в Аймакинском ущелье и подорвали ее, лишив осажденных воды. Другие отряды столь же незаметно занимали позиции вдоль горных троп, в лесах и ущельях, через которые должны были отступать горцы. Охота началась!

Три дня понадобилось русским мортирам, чтобы сокрушить «неприступную» крепость Шамиля. Ее защитники принуждены были спасаться бегством. Большая часть из них рвалась укрыться на высоте Ули, но лишь немногим удалось добраться до нее. Теперь уже не чеченцы устраивали на каждом шагу засады русским войскам, а русские, переняв их тактику, поджидали их везде, не давая перевести дух и хоть на миг ощутить себя в безопасности. Останавливаясь при отступлении, чтобы подбирать тела убитых и раненных товарищей, мюриды теряли вдвое больше. Так была отомщена «сухарная экспедиция» и все жертвы Даргинского похода. А заодно и истребленный некогда русский гарнизон самого Гергебиля, последние герои которого взорвали пороховой склад вместе с собой, но не сдались врагу.

В этот раз Михаил Семенович не водил сам своих людей в атаки. В этом не было нужды. Он наблюдал за ходом битвы с командного пункта, предоставив действовать Барятинскому и другими командирам. Когда избиение разбойников было завершено, а русские солдаты ступили в обращенный в руины Гергебиль, разгоряченный боем Александр Иванович предстал пред очи наместника. Тот обнял его:

— Сегодня был ваш день, князь! Жаль, что вы не могли видеть себя и своих людей со стороны!

— Противник разбит наголову и большей частью истреблен, — доложил Барятинский. – Наши потери минимальны.

— Вот, так и следует воевать, — кивнул Воронцов. – Берегите русского солдата, Александр Иванович! Кровь его дороже золота! Это мой вам завет.

— К чему заветы, ваше светлость? Покамест вы сами более кого иного бережете ее! – отозвался князь.

— Так будет не всегда.

Александр Иванович с удивлением и тревогой посмотрел на Светлейшего. Он был, как всегда, бодр, и глаза его светились прежним юношеским светом. Откуда же такие мысли?..

— Не беспокойтесь, дорогой князь, — с улыбкой откликнулся Воронцов на немой вопрос. – Я не покидаю Кавказ и не болен. Но мне уже 70, а вечность не дарована на сей земле ни одному человеку. И мне было бы отрадно знать, что в этом краю, достойном много лучшей участи, чем та, что он влачит, есть человек, способный продолжать принятую нами стратегию, начатые преобразования.

— Таких нет, — искренне откликнулся князь. – Второго Светлейшего князя Воронцова не существует.

— Зато есть князь Барятинский, — сказал Михаил Семенович. – Помилуйте, Александр Иванович, где ваше честолюбие и даже тщеславие, коим вас любят попрекать завистники?

— Вероятно, они смирились по минованию юности.

— Это недурно. Но не смиряйтесь чрезмерно. Вас ждет большое будущее, в этом я могу вас заверить.

— Пока что я лишь простой полковник…

— За Гергебиль вы получите генерала.

Сердце князя горячо забилось. Наконец-то! Генерал! Он так давно ждал этого производства!

— Представление на вас я уже написал, — продолжал Воронцов своим вкрадчивым, невозмутимым голосом. – А пока… — он извлек из кармана серебряный компас. – Примите от меня личный подарок в знак моей благодарности за нынешнее блестящее дело.

— Помилуйте, ваша светлость, ведь это настоящая реликвия! – непритворно смутился Александр Иванович.

— И я хочу, чтобы она была у вас. И всегда указывала вам путь, — прозвучал ко многому обязывающий ответ Светлейшего, и серебряный компас с удивительной судьбой переместился в карман Барятинского. Эта личная награда наместника стоила генеральского чина!

4

Волокна белесого тумана едва-едва успели рассеяться над прозрачными водами Эльбы, оставив солнцу высушивать покрывающие траву обильные росы. В этот ранний час на берегу не было ни души, и совершенно некому было удивиться престранному зрелищу. Две кареты с опущенными шторами, врач, изготовивший свои пугающие пуще всякого оружия инструменты, двое штатских господ и почтенных лет русский генерал с пышными бакенбардами, тяжело опирающийся на массивную трость и с презрительным безразличием взирающий на русского капитана, целящегося в него из дуэльного пистолета…

Экая пошлость, право! – думал генерал. Хотя и смешной, и никчемный человек капитан Давыдов, и руки у него дрожат от досады, но ведь – чем черт не шутит! – может и попасть случайно! Жизнь-то что? Копейка! Он столько раз рисковал ею и давно не боялся смерти. Но пошлость – вот, что дурно! Бранил беднягу Маешку, нашедшего бесславный конец не в бою с горцами, а от глупой дуэльной пули, выпущенной рассерженным приятелем. А сам-то, сам! Представить только, сколько разговоров будет! Гроза Кавказа, пленитель Шамиля, всесильный наместник, фельдмаршал! – пал от пули собственного адъютанта, приревновавшего к нему жену! Смех да и только! Был бы жив Маешка, такую бы поэму сочинил, что остаток дней до ушей красным ходить бы пришлось. То-то уж посмеялся бы! И есть чему…

Перед боевыми соратниками куда как неловко будет, если этот болван Давыдов не промажет. Хотя и без того… С Кавказа теперь придется уйти, дело ясное. Это ничего. Свой долг там Александр Иванович исполнил сполна, за это краснеть ему не придется. Да и прогрессирующая подагра все больше затрудняла исполнение обязанностей. Но скандал… Неловко перед боевыми друзьями. И перед памятью незабвенного Михаила Семеновича, человека, к образу которого за всю его долгую жизнь не пристало ни соринки… Что-то бы сказал он, глядя на эту глупейшую дуэль?

Живо представилось Барятинскому тонкое лицо Светлейшего. Его серебряный компас и теперь лежал в кармане… Этот компас исправно указывал ему путь в делах служебных, но в личных оставался Александр Иванович судном, не ведающим ветрил.

Михаил Семенович безошибочно угадал своего преемника и все годы совместной службы оказывал ему возможную протекцию. Под его началом Барятинский вырос не только в одного из лучших кавказских военачальников, но и в умелого администратора. Он заслужил любовь к себе в войсках не только примерной доблестью в сражениях, но и заботой о подчиненных. В своих частях Александр Иванович устанавливал дух истинного братства, семейственности. Когда его людям нужно было закупить образцы новейшего стрелкового оружия, князь не стал дожидаться непозволительно медлительной в этом отношении казны, а приобрел льежские штуцеры за свой счет. Его офицеры и солдаты всегда знали, что в трудном положении могут обратиться за помощью к своему генералу, и он непременно откликнется. Талантов в области гражданского устроения Барятинский до времени не подозревал в себе, но их прозорливо предвидел Воронцов. При его поддержке Александр Иванович разработал военно-народную систему управления покоренной Чечней, доказавшую свою полную эффективность. Обустройство Чечни, фактически предоставленной наместником его попечению, стало для князя бесценным опытом. Как полководец, он покорил ее, разгромив войска Шамиля и уничтожив укрепленные аулы, как администратор – строил новые города и дороги, налаживал работу гражданских учреждений, упорядочивал быт. Если видел с небес родитель эти успехи сына, то, быть может, утешился в своей скорби, что тот сделался военным, и успокоился, что вовсе не чужда оказалась ему хозяйственная жилка – даже без упражнений с плугом и прочих предписаний…

Когда старый наместник под гнетом лет все же вынужден был покинуть Кавказ, поняв, что уже не имеет сил исполнять свои обязанности с прежней отдачей, он рекомендовал на свое место Барятинского. Однако, эта воля была исполнена лишь несколькими годами позже. В свою новую должность Александр Иванович вступил уже сложившимся государственным деятелем с абсолютно продуманной программой действий. «Менее всего можно устрашить войною людей, которые от колыбели привыкли к ней и в битвах поставляют себе честь и славу, — писал он в своем докладе. — Но если мы вместе с тем будем действовать на них влиянием нашего нравственного превосходства, то нельзя сомневаться, чтобы влияние это осталось бесплодным. Прочность завоеваний каждого великого народа зависит от двух главных условий: хорошей системы военных действий и искусной, мудрой политики в управлении непокоренными странами».

Успех любого начальника, на войне или в миру, в большой мере зиждется на умении подбирать сподвижников, команду. Своей командой Барятинский мог гордится. Можно ли было найти лучшего начальника штаба, чем Милютин[2]? Более грамотного офицера для особых поручений, участвовавшего в разработке всех операций и проектов, а к тому исполнявшего функции секретаря, нежели Ростислав Фадеев[3]? Врангель, Козловский, Орбелиани, Евдокимов, Вревский, Ридигер… Все они блестяще знали Кавказ и свое дело, и слаженно шла их работа на благо измученного войнами края.

Войну, меж тем, следовало еще завершить. А сделать это можно было лишь одним способом – окончательным разгромом Шамиля и пленением или уничтожением его самого. Барятинский предпочитал первое. Шамиль был не просто военным вождем восставших горцев, но их духовным лидером. Убитый духовный лидер обретает ореол мученика и уже в этом качестве остается знаменем и угрозой. Поэтому имама нужно было не убить, но победить – не только на поле брани, но и духовно.

Год за годом преследовал Александр Иванович неуловимого Шамиля. Сколько раз он уже почти оказывался в руках русских, но непостижимым образом ускользал! И пламя мятежа вспыхивало вновь… Все же имам постепенно лишался своей базы, лишался территорий, укрытий, поддержки в народе. С ним оставались лишь наиболее фанатичные горцы, и стареющий Шамиль все более походил на обложенного со всех сторон волка. Волк еще огрызается, но участь его уже решена.

Впрочем, в последний миг едва не испортила все дело вечно никудышная российская дипломатия. Затравленный волк послал своего представителя к русскому послу в Константинополе с предложением о заключении мира. Практически разгромленный враг пытался спасти себя «миром»! Последствия оного были очевидны. Шамиль получил бы передышку для того, чтобы зализать раны и вновь собрать силы, а затем, с новыми силами, вновь начал бы войну, и пламя, рожденное дипломатической глупостью, пришлось бы тушить кровью русских солдат!

Так и закипал Барятинский, читая письмо канцлера Горчакова: «Если бы вы дали нам мир на Кавказе, Россия приобрела бы сразу одним этим обстоятельством в 10 раз больше веса в совещаниях Европы, достигнув этого без жертв кровью и деньгами. Во всех отношениях момент этот чрезвычайно важен для нас, дорогой князь». Без жертв кровью и деньгами?! Совещания Европы?! Да могут ли они в Петербурге думать хоть о чем-то еще, кроме своей треклятой Европы?! И почему вещи очевидные любому, и даже не военному, и даже не знающему Кавказ близко, являются нисколько не очевидными для русского министра иностранных дел, который вот уже готов бестрепетной рукой отбросить прочь все русские победы и замириться с опаснейшим и вероломным врагом?!

Как хотелось тогда написать в ответ Александру Михайловичу нечто предельно краткое и резкое… Но положение не позволяло. Позвал Барятинский Милютина с Фадеевым.

— Что скажете, господа?

Что могли сказать они? Да, в общем, то же самое… Но того же самого не напишешь же в официальном ответе. Да и делу не пособишь. А дело – чувствовал Александр Иванович – горит. Дело надо спасать. Или загубят его дипломаты. Это они, дипломаты, отговорили покойного Государя от исходного им разработанного плана кампании против Турции, стращая все тою же Европой, которую нельзя, де, было сердить. И не рассердили. Глупо спровоцировали податливостью, заискиванием. Сорвали план и поплатились – гибелью Черноморского флота, унизительным мирным соглашением, запрещающим его воссоздание… И теперь эти дипломаты хотят таким же образом «замирить» Кавказ?!

— Что посол в Константинополе принял всерьез нахальное заявление Шамилева посланца – это еще извинительно, но непонятно, как министры и сам Государь могут придавать значение примирению с имамом, когда считанные шаги остались нам до окончательной победы, и уже самые местные жители встречают нас как освободителей, видя, что мы несем им не рабство, не месть, но законность и благоденствие под скипетром Царя! – недоумевал Милютин.

При упоминании Государя Барятинский поморщился, как от подагрической боли. Хуже письма Горчакова было только его письмо, Августейшего друга Александра Николаевича… Ему, кажется, тоже мало было унижения от «мира» по итогам Восточной войны, и теперь вслед за своим министром он рекомендовал Александру Ивановичу «серьезно рассмотреть возможность»…

— Надо форсировать наши действия, — решительно сказал князь. – Пока они там в Петербурге не решили нашу судьбу за нас, не испортили все дело.

— Шамиль заперся теперь в Гунибе со всеми приближенными.

— Вот, всех и возьмем. А Гуниб, если надо, сотрем с земли. Иного мира здесь не будет! – Барятинский со злостью хватил кулаком о стол. – Мир всегда основан на чьей-то победе и чьем-то поражении. Никак иначе. Победитель, вместо того, чтобы довершить разгром неприятеля, заключающий с ним мировую, обращается в побежденного. Я этого не допущу!

— И что же мы ответим канцлеру? – осведомился Фадеев, уже заготовивший бумагу и оточивший перо.

— Напиши ему, Ростислав Андреевич, от моего имени… — на мгновение князь задумался. – Напиши, что, когда он изволит добраться до местопребывания Шамиля, дабы подписать с ним мирное соглашение, война уже будет завершена.

Крепость Гуниб, расположенная в горном Дагестане, была последней цитаделью имама. Туда он бежал из недавно взятой русскими чеченской крепости Ведено. Возвышающийся над окружающими ущельями на 200—400 метров, Гуниб имел на большей части своего периметра практически отвесные в верхней своей части склоны. Вершина горы представляла собой продольную ложбину, вдоль которой протекал ручей, в восточной части плато падающий вниз, к реке Каракойсу. Единственным путем к аулу и на вершину плато была крутая тропа, поднимавшаяся от Каракойсу вдоль ручья на восточную наиболее пологую часть горы. Имея достаточно времени и людей, Шамиль, несомненно, превратил бы эту природную крепость в самую непреступную цитадель. Но людей у имама осталось не более четырехсот, а времени Барятинский ему не оставил.

Эта последняя решающая охота будоражила кровь. Столько лет гнался Александр Иванович за горским вождем, и, вот, теперь он был в ловушке, теперь ему уже некуда было отступать! Лишь бы только не изыскал опять неведомую тропку или пещеру, не растворился бы, как нечистый дух! Прежде всего, Барятинский направил в Гуниб и распространил среди населения воззвание с предложением капитуляции. В случае мирной сдачи крепости ее защитникам обещалось полное прощение и возможность уехать в Мекку.

Однако, старый имам не желал капитулировать. Этот хитрый хищник еще надеялся выиграть время, истомить осаждающих, дождаться осени, когда русские войска начнут косить болезни, когда запасы провианта подойдут к концу, и блокады будет снята. Но у Александра Ивановича были другие планы. Сперва он рассчитывал взять крепость измором, не желая растрачивать русские жизни на штурм. Но упорство Шамиля и опасная активность Петербурга понуждали к мерам радикальным.

24 августа русские войска ринулись на штурм Гуниба. Мюриды сопротивлялись отчаянно, но силы были неравны. На вторые сутки у Шамиля осталось лишь сорок человек, с которыми он заперся в мечети. Здесь старый волк готовился принять свой последний бой и погибнуть за Аллаха. Но его собственные сыновья не пожелали разделить этот славный жребий и заявили отцу, что не будут драться, а сдадутся русским. После этой измены Шамилю ничего не оставалось, как сложить оружие.

— Будьте покойны теперь, Кази-Мухаммад и Мухамад-Шафи! Вы начали портить дела мои и докончили их трусостью! – с презрением бросил он сыновьям, но те не устыдились позорного обвинения. Эти юноши хотели жить, как хотел жить их брат, сперва отданный отцом в «аманаты» русским, выросший при дворе Императора и служивший ему, а затем возвращенный отцу по случаю одной из неудач русских войск… Бедняга, уже привыкший к совсем иной жизни, умер от тоски, став первым крупным разочарованием имама.

Когда Шамиль выехал из своего укрытия в сопровождении уцелевших мюридов, русские солдаты приветствовали его на всем пути криками «ура!». Русский человек незлобив по природе, и побежденный враг перестает быть для него врагом. К тому русский человек памятлив на добро.

— Человек-то он стоящий: только там пленным и бывало хорошо, где Шамиль жил али где проезжал он, — говорили об имаме солдаты. — Забижать нас не приказывал нашим хозяевам, а чуть бывало дойдет до него жалоба, сейчас отнимет пленного и возьмет к себе, да еще как ни на есть и накажет обидчика. И дарма, что во Христа не верует, одначе стоящий человек!

Таких врагов, как Шамиль, можно ненавидеть, но нельзя не уважать, не восхищаться ими. Шамиль по масштабу гения своего по праву мог именоваться кавказским Наполеоном. И такой враг, сложивший оружие, должен был приниматься с честью. То, что начальники понимали умом, простой солдат чувствовал безошибочным инстинктом.

Александр Иванович встречал своего пленника в живописной долине, расположившись в березовой роще. Он сидел на камне, окруженный офицерами штаба и горцами, присягнувшими России. Шамиль медленно спешился и с достоинством приблизился к наместнику. Его величавая фигура, гордое лицо, обрамленное густой рыжеватой бородой с проседью, прямой, уверенный взгляд – все свидетельствовало о несломленности пленника. И даже удивительно было, что он все-таки решился на сдачу. Ведь мог бы остаться и, погибнуть сражаясь, в одиночестве. Или же убить себя… Но вождь мюридов отчего-то избрал жизнь.

— Если бы ты принял мое предложение еще до штурма, твои люди остались бы живы, — заметил князь, неотрывно глядя на поверженного врага, с любопытством изучая того, кто столько лет был его наваждением, неуловимым призраком, погоня за которым казалась бесконечной.

— И твои также, — усмехнулся Шамиль. – Ты исполняешь свой долг. А я исполнял свой. Мой долг перед моим Богом и моими людьми разрешал мне сдаться тогда только, когда не останется никакой надежды на продолжение борьбы.

— Теперь ты будешь должен поехать в Петербург. Твою дальнейшую судьбу решит Государь. Я же подтверждаю, что ни ты, ни твои родные можете не опасаться за свою жизнь и будущее. Русский Император милостив к тем, кто покорен ему.

Государь в самом деле был милостив и щедр к плененному имаму. В протяжении всего путешествия в столицу ему оказывались подобающие его положению почести. В Москве Шамиль пожелал встретиться с Ермоловым, назвав его «настоящим старым львом». Два старых льва встретились и долго общались… Император определил местом жительства пленника Калугу, назначив ему достойный пенсион. Там, в Калуге, непримиримый Шамиль уже по собственной воле принял русское подданство. Это была настоящая победа. Победа Барятинского, победа подготовлявшего ее Воронцова, победа славной Кавказской армии.

После больших триумфов, завершения крупных дел в душе всегда является пустота. И Александру Ивановичу очень не хватало своего «закадычного» врага, вечной погони за ним, вечного поединка равного с равным. В эту-то пору и встретилась ему красавица грузинка Лизонька, Елизавета Дмитриевна, урожденная княжна Орбелиани… Она была еще совсем юна, но родители уже успели выдать ее замуж за капитана Давыдова. Капитан сей был ума весьма ограниченного, а потому великую комиссию составляло найти ему применение – желательно, где-нибудь подальше от Тифлиса… Куда бы ни отсылал его Барятинский, вскоре горе-адъютант возвращался назад с результатами плачевными.

Меж тем юная Лизонька сделалась постоянной гостьей генерал-губернаторского дома. Она приходила по вечерам, и пустой дом, полноте которого не способствовала ни восточная роскошь, ни множество слуг, обретал душу. Эта почти девочка еще толком ничего не знала о жизни, о любви, об иных достойных внимания предметах. В своей огромной библиотеке князь читал ей вслух заботливо выбираемые книги, а она слушала, сидя неподвижно, как примерная институтка, глядя на него широко распахнутыми глазами и ловя каждое слово… В этом взгляде было столько преданности и восторга! И не столько мудрыми мыслями и изящными словами, сокрытыми в книгах, сколько тем, кто произносил их.

По летам Елизавета Дмитриевна могла бы быть дочерью князя. Но в молодые годы менее всего думал он о продолжении рода… Та же, чей ангельский облик некогда пробуждал в его душе самые высокие и лучшие чувства, долгое время прождав своего счастья, все же вышла замуж и ныне сделалась королевой Вюртембергской. Лизонька внешностью своей была полной противоположностью императорской дочери, но по-своему также хороша. К ней влекла ее почти детская наивность, неиспорченная даже солдафоном-мужем, трепетная заботливость… С какой нежностью ухаживала она за Александром Ивановичем во время припадков подагры, одним присутствием своим укрощая боль!

Тифлис, хотя и сделался европейской столицей, но не перестал от этого быть большой деревней, где всякая тайна мгновенно становится явной. Для Давыдова, однако, мгновение сие оказалось продолжительным. То ли и впрямь был он столь недалек, то ли предпочитал до времени закрывать глаза в надежде на карьеру «в благодарность». И будь он хоть чуточку способнее, карьера бы его удалась… Но способностями капитана природа жестоко обделила. И когда обделенность эта стала явной, ничего не осталось ему, как устроить скандал! И ведь мало того, что надавал оплеух жене, которая после этого сбежала от него, так еще грозил самому князю, что напишет жалобу в Петербург, Царю, потребует защиты своей чести! Олух, истинный олух! Если каждый рогоносец станет подавать челобитные Государю, то, пожалуй, о государственных делах придется забыть Его Величеству!

Но из-за олуха пришлось под благовидным предлогом приключившейся вовремя подагры уехать в отпуск на воды… Здесь уже ждала Барятинского Лизонька, а вскоре прибыли и ее родители. А еще некоторое время спустя явилась тень командора… А, вернее, вполне живой и донельзя взбешенный капитан Давыдов. Бывший адъютант отвесил фельдмаршалу подлеца и потребовал сатисфакции. Конечно, смешно фельдмаршалу драться с мальчишкой-капитаном, но, когда тебе нанесли оскорбление, какой остается выход?

Пуля просвистела у самого виска князя, но не заставила его пошевелиться. Давыдов едва слышно чертыхнулся. Как же хотелось ему войти в историю убийцей победителя Шамиля! Но и в этом оказался он бездарен! Что за отменный болван!

— Ну, что же вы?! Стреляйте, ваше сиятельство! Я требую, чтобы вы стреляли!

Он еще и требовал… Мальчишка…

Александр Иванович заметил слетевшую с дерева ворону и, молниеносно прицелившись, выстрелил. Сраженная на лету птица упала на землю. Фельдмаршал отбросил пистолет и захромал прочь. Раздосадованный Давыдов ринулся к привязанному неподалеку коню. Проходя мимо одной из карет, он зло бросил:

— Я немедленно потребую расторжения нашего брака! Публичной девке не пристало носить честную фамилию Давыдовых!

С этими словами он ускакал.

Подойдя к той же карете, князь отворил дверцу – тотчас воззрилась на него пара заплаканных глаз, протянулись вперед тонкие трепещущие руки. Барятинский поднес их к губам:

— Полно, дитя мое, не плачь, — сказал он с нежностью. – Фамилия Давыдова тебя недостойна. На мой вкус княгиня Елизавета Барятинская будет звучать гораздо лучше! Жаль, что сей поединок был столь вопиюще бездарен, я желал бы выиграть тебя в настоящей битве и положить победу к твоим ногам!

— Мне нет дела до него, до фамилии, до его слов, до твоих побед! – по-детски ответила Лизонька. – Я лишь боялась за тебя! Безумно боялась, что он тебя убьет!

Трепетные руки обвились вокруг шеи князя и, дабы не смущать секундантов и доктора, он поспешил скрыться в карете и притворить за собой дверь с плотно задернутой шторой. Крепко обняв свою все еще всхлипывающую от пережитого волнения избранницу, он рассмеялся:

— Ну, вот, нашелся хомут и на мою вольную волю! Но, клянусь, это самый прекрасный хомут, какой только может быть, и я счастлив склонить под него свою выю!

Карета тронулась в путь, и в полутьме ее запенилось игристое шампанское, коим отмечена была странная «помолвка».

— Ваше здоровье, княгиня Барятинская!

[1] Имеется ввиду начальник 3-го отделения, шеф российских жандармов граф А.Х. Бенкендорф.

[2] Милютин Дмитрий Алексеевич — русский военный историк и теоретик, военный министр, основной разработчик и проводник военной реформы 1860-х годов. Последний из русских, носивший звание генерал-фельдмаршала.

[3] Фадеев Ростислав Андреевич — русский военный историк, публицист, генерал-майор. Противник военных реформ Д. А. Милютина, сторонник панславизма. В Русско-турецкой войне доброволец, участник национально-освободительной борьбы балканских народов.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s