Хан Хаджиев. АТЧАПАР

Эту и другие книги можно заказать по издательской цене в нашей лавке: http://www.golos-epohi.ru/eshop/

В четыре часа утра в щель двери просачивается свет свечи — это условный знак Реджеба, вестового Верховного, пришедшего разбудить меня.
Я очень осторожно поднимаюсь с дивана, чтобы не разбудить Верховного, однако, несчастный скрип ржавых пружин предательски выдает мое движение.
— А… Хан, вы уже уезжаете? — спрашивает меня, проснувшись, Верховный. Мне очень неловко и неприятно, что я разбудил его, спавшего так мало после долгой ночной работы.
— На столе два письма, — говорит он, — пожалуйста, захватите их с собой.
Мои веки, тяжелые от сна, почти закрыты. Быстро схватив шинель, которая мне служит также одеялом, я осторожно, на цыпочках, подхожу к столу, на краю которого, одно на другом, лежат два письма.
Должен сказать, что всегда, когда я возвращался из Могилева в Быхов, по приказанию Верховного я спал в его комнате на диване. Спал не раздеваясь, чтобы быть готовым ко всяким случайностям и не терять времени на одевание, дабы не опоздать с поручениями узников в Могилев.
При моем возвращении иной раз диван был занят. На нем сидели генералы Деникин, Лукомский, Романовский и другие, приходившие только по приглашению Верховного. В таких случаях ген. Деникин что-то читал, остальные же слушали.
Я стучал в дверь, прося разрешения войти. При звуке моего голоса чтение прерывалось и некоторые из сидящих вставали, идя ко мне навстречу, а некоторые оставались на местах. Входил я обыкновенно после того, как из комнаты слышался голос Маркова — «Да!».
Раньше всех ко мне подходил ген. Лукомский, который брал из моих рук пакет с письмами и газетами, развязывал его и раздавал содержимое присутствующим, оставшееся передавал мне обратно для передачи прапорщику Никитину, который и раздавал все по назначению.
Ген. Деникин в таких случаях прерывал свой доклад и уходил к себе, чтобы наедине прочесть письмо своей невесты Ксении Васильевны.
Интересно добавить, что еще при проходе мною коридором за мной бежал ген. Эрдели, крича: «Дорогой Хан, нет ли мне письма?», — на что я ему всегда отвечал: «Ваше превосходительство, разрешите мне вручить все содержимое моего багажа Верховному, а оттуда вы изволите получить то, что есть на ваше имя».
После передачи пакета, я, зараженный общей радостью, отправлялся в «кош» (комнату) Баба Хана, к Мистул-Бояру, чтобы поделиться с ним своими дневными впечатлениями, а когда коридор погружался в тишину и галдеж узников прекращался, я уходил в комнату Верховного, где наконец старый диван-кровать принимал меня в свои дряхлые объятия. Это был мой повседневный режим…
Итак, взяв письма, я вышел в коридор, где у двери Верховного стоял вестовой Реджеб с зажженной свечей, а за ним часовой-туркмен.
Увидев меня, Реджеб заулыбался и, показав свои белые зубы, сказал:
— Хан Ага, не сердитесь на меня, что я разбудил вас немного раньше, а не по обыкновению в пять часов утра, — часы мои остановились.
— Ладно! Спасибо, Реджеб!.. — говорю я, пригоняя свои шпоры, чтобы выйти на улицу.
В это время внезапно отворяется дверь и на пороге показывается в нижнем белье Верховный…
— Хан, дорогой, пожалуйста, купите сегодня мне маленькое зеркало, маленькие ножницы и зубную щетку, вот вам деньги, — сказал он, давая их мне. — Почему Реджеб со свечей, да еще с приставленным часовым?
— Ваше превосходительство, свет свечи будит меня без стука в дверь, а часовой не хочет впустить его без вашего разрешения в комнату.
Верховный улыбнулся и приказал нам не шуметь, чтобы не разбудить ген. Эрдели и Лукомского, живших вместе в комнате напротив.
Окончательно одевшись и пройдя длинным и темным коридором с рядом часовых из текинцев и георгиевцев, я вышел на двор тюрьмы, где, ржа на весь двор, нервно перебирая передними ногами, ждал нас, на сей раз, мой Булан.

***
У меня были две лошади — одна серой масти, а другая золотистой; я их менял по очереди.
Поздоровавшись с моим вестовым, преданным мне джигитом, я сажусь на мокрое седло.
Стоял конец сентября, кругом была такая тьма, что ни зги не видно. Тронулись мы ровно в пять утра.
Булан, по своему обыкновению, кусая удила, нервно рвется вперед, с неба падает что-то мокрое — не то снег, не то дождь; эта мокрота бьет в лицо так, что нельзя открыть глаза и рассмотреть дорогу, а холод также дает себя чувствовать, и так сильно, что руки и ноги в стременах немеют. Чтобы согреться, мы пускаем лошадей в галоп.
Выходим на шоссе. Все вокруг утонуло в мокром тумане; деревья, как призраки, покрытые инеем, стоят не шевелясь.
Чем дальше мы едем вперед, тем больше становимся мокрыми, холод пронизывает все тело противной сыростью, предрассветная муть отсвечивает желтизной, шоссе слегка покрыто ледяной пленкой, делающей быструю езду весьма опасной.
Мертвую тишину утра нарушает внезапно крик Бяшима. Оборачиваюсь и вижу, как что-то упало с лошади. Конь без хозяина летит куда-то в сторону.
Сворачиваю в поле, кричу: — Бяшим!.. Эй, Бяшим! Что с тобой?
Ответа нет. Подъезжаю к месту, на котором темнеет какая-то фигура. Булан испуганно поднимается на дыбы, поворачивается и полным карьером несется за лошадью Бяшима.
Мои окоченелые руки не в состоянии удержать бешено мчащегося коня, не помогают и шенкеля, чувствую, что я в полной власти животного.
Наконец, сквозь мокрую мглу я различаю какую-то темную фигуру. Булан успокаивается, храпит и ржет. Тогда я, согревшись немного скачкой, беру его в руки и даю ему себя чувствовать.
В это время слышу голос Бяшима и, встав на стремена, кричу:
— Бяшим, что с тобой, что случилось, где ты?..
— Здесь, Хан Ага, посмотри! Я убил шакала, он пересек нашу дорогу, а я за ним, срубил ему голову ятаганом, Ага, — говорит он, таща за собой убитого шакала.
При виде убитого животного Булан опять вздымается на дыбы, но я его быстро успокаиваю, наказав ударом шпор.
— Охота тебе была гнаться за ним и наделать такое беспокойство и шум! — говорю я ему недовольным тоном.
— Ай, Хан Ага, больно холодно было, — говорит он, смеясь и укладывая на ветки дерева свой трофей.
Мы подъехали к месту, где лежала черная фигура, которая оказалась его буркой, сброшенной им в погоне за шакалом.
В восемь часов утра, замерзший, весь покрытый инеем и промокший, вхожу в свою комнату, где меня встречает улыбающийся и довольный, до фантазии преданный мне и Верховному мой вестовой Фока Штогрин.
— Здравствуй, что ты ржешь!?.. На, бери мой ятаган, — говорю я ему.
— Здравия желаю, ваше благородие, ничего, ваше благородие, прибыли благополучно? — скалит он зубы.
— С кем ты спал, говори!
— С Богом, ваше благородие, — отвечает он, хохоча и закрывая рот рукой.
— Знаю твоего Бога, какого цвета юбку она носит? Она все еще служит Кант-Бекову? — задаю ему вопрос, раздеваясь.
Он еще больше хохочет…
— Чай, Фока!..
— Чайник кипит, ваше благородие.
— Это хорошо, спасибо за службу! На, тащи сапоги, — приказываю я.
Пыхтя, кряхтя и водя меня почти по всей комнате, он старается стащить с меня мои мокрые сапоги.
— Ваше благородие, вас ждут полковник Кант-Беков, Новосильцев, капитан Иоль и другие.
— Никого не впускай до 10 часов, и чаю не хочу, накрой меня хорошенько и не шуми.
— Две барыни приходили и спрашивали, когда, в котором часу можно вас видеть.
— Их тоже нельзя… К черту всех, слышишь, до 10 часов…
И я быстро хочу отдать себя в объятия небытия, но горькие думушки, смешанные со слезками, как назойливые мухи, обступают меня, не давая уснуть.
Не успел я забыться, как слышу — з… з… з…
Беру телефонную трубку и слышу голос гвардии капитана Измайловского полка Павского — адъютанта Н.Н. Духонина…
— Хан Хаджиев?
— Да, он с вами говорит.
— Будьте добры, Хан, явиться к нам по срочному делу, вас хочет видеть ген. Духонин.
— Фока, давай выходные сапоги, китель и ятаган, я должен бежать.
— Ай, ваше благородие, что же это такое, вам и минуты не дают покоя…
— Не разглагольствуй, нет времени, давай, давай!
— А чай, барин! — кричит он мне, но я не отвечая ничего, вылетаю из комнаты.
В коридоре меня встречают ротмистр Апрелов и Шапрон-де-Ларэ. Они хотят поговорить со мной по весьма спешному делу, но я, пожав им руки и назначив время встречи, направляюсь во дворец, где статный и красивый молодой Павский встречает меня, говоря, чтобы я подождал немного: у генерала Духонина сейчас иностранная миссия.
Жду 30 минут.
Выходит французский генерал в сопровождении своего адъютанта.
Генерал останавливает Павского и что-то ему говорит, а затем уходит. Павский после этого докладывает обо мне. Вхожу в кабинет ген. Духонина.
— Здравствуйте, Хан, — говорит своим тенором красивый и румяный генерал с зачесанными вверх черными усами.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — отчеканиваю я ему в ответ, стоя перед его столом.
— Как поживает Лавр Георгиевич и как остальные? — спрашивает он меня и добавляет: — небось, нервничают?
— Кроме Верховного, все, — отвечаю я и, вспомнив, что я стою перед настоящим Верховным, чувствую неловкость…
Протягиваю ему письмо Верховного.
Взяв его и тут же прочитав, ген. Духонин спрятал его в боковой карман кителя; потом, взглянув на меня, сказал:
— Да вы садитесь.
Я сажусь на кожаный стул и чувствую оставленную французом теплоту.
— Хан, я вызвал вас сюда, чтобы сообщить о желании иностранной миссии побывать в Быхове, чтобы повидаться с Лавром Георгиевичем. Я отговорил их от этой мысли, чтобы избежать последствий их визита. Хан, вы, конечно, понимаете, о каком последствии я вам говорю.
— Так точно, ваше высокопревосходительство, — Петроград, Керенский, — ответил я и просил разрешения доложить.
Получив его разрешение, я сказал:
— Желание ген. Бартера ехать в Быхов и вручить орден Св. Михаила, пожалованный Королем Великобритании Верховному тоже было отложено Бартером до подходящего момента.
Ген. Духонин спросил, когда я видел ген. Бартера, и, получив мой ответ, сказал:
— Так вот, по моему совету они не поедут, а просят разрешить послать туда корреспондентов, которые, как представители печати своих стран, могут ехать, но только опять-таки без шума.
— Ваше высокопревосходительство, никакого шума не будет, если мы, текинцы, пригласим их, чтобы они присутствовали на скачках Текинского конного полка. Они явятся туда в качестве простых зрителей, не говоря о своей главной цели — повидаться с узниками и узнать об условиях их жизни.
— Ну, что же, мне кажется, что эта идея является подходящей как для них, так и для нас, — ответил генерал и добавил: — Вот это письмо вы передайте Лавру Георгиевичу, а сейчас явитесь к Квашнину-Самарину (коменданту ставки) и вместе обсудите, что и как, — сказал он, вставая со стула, чтобы выйти из кабинета. От него я отправился прямо к Квашнину, в кабинете которого застал полковника Тимановского с его адъютантом шт.-кап. Кудининым. Адъютант коменданта прапорщик Лузин стоял у стола, ожидая бумагу, на которую комендант ставил свою резолюцию.
Взглянув на меня, Квашнин поздоровался и, сказав: «садитесь!», — опять углубился в свою работу.
Тимановский, привстав, очень горячо пожал мою руку, а Кудинин, схватив меня за руки, произнес: «Жму и обнимаю рыцаря Хана».
Лузин улыбнулся и кивнул мне головой. Я сел между Тимановским и его адъютантом.
Наступила тишина, нарушенная Тимановским, задавшим мне вопрос — не произошла ли еще схватка между его питомцами георгиевцами и текинцами.
— Г-н полковник! Никаких трений между георгиевцами и текинцами пока что нет, и вообще, я надеюсь, — этого не случится, потому что все текинцы, начиная с их начальников, подготовлены на этот случай. Мне думается, что причин к трению вообще нет.
— Дай Бог, Хан, дай Бог, — ответил Тимановский, адъютант же заметил, что текинцы очень дисциплинированы и послушны своим начальникам.
— Как приятно и как успокаивающе действуют на душу начальников такие отзывы в нынешние времена, — сказал Тимановский, вынимая из кармана портсигар и предлагая папиросу Квашнину, который в это время, окончив свою работу, протирал очки.
— Нет, лучше ты возьми вот эти, — сказал Квашнин, вынимая квадратную пачку «Ширмана», и прибавил: — твои очень крепкие.
Потом, выпуская клубы дыма, Квашнин обратился ко мне, говоря:
— Ну, Хан, докладывайте. Я надеюсь, что сегодняшний ваш визит не будет похож на укус комара, правда?
— Г-н полковник, я от Верховного, — начал было я, но он перебил меня и спросил:
— От первого или от ВТОРОГО? Ведь мы сейчас служим двум? — улыбаясь, сказал он.
— Их и наш — это Лавр Георгиевич Корнилов, — вставил Тимановский.
В это время зазвонил телефон, и комендант, взяв в руки трубку, начал отвечать:
— Так точно, ваше превосходительство… Слушаю… Так точно…
И затем, положив трубку, обратился ко мне:
— Хан, иностранная миссия в Быхов не поедет, вместо этого едут туда военные корреспонденты по приглашению Текинского полка. Мне приказано везти их без шума и затей, — и, обращаясь к Тимановскому, добавил: — Ты со своим адъютантом поезжай сегодня же и подготовь своих, как ты выразился, питомцев, чтобы этот приезд не оказался для них неожиданным сюрпризом.
— Г-н полковник, разрешите доложить, — заметил я, очень удивленный тем, что известный мне факт оказался таким искаженным, и, получив разрешение, сказал:
— Текинский полк еще не приглашал иностранцев, и я еще не доложил Верховному. Разрешите ему доложить и узнать его мнение по поводу этого вопроса, а также дать время для подготовки полка к скачке, — закончил я.
— Что за путаница! — воскликнул комендант. — Лузин, соедини меня с дежурным генералом.
— Слушаю, — сказал Лузин и исчез в свою комнату. Через минуту комендант, взяв трубку, попросил разрешения дежурного генерала видеть его по неотложному делу и, получив разрешение, вскочил и вылетел из комнаты, сказав на ходу: «Сейчас возвращусь!»
Приблизительно через час он вернулся и, вытирая вспотевший лоб, сказал:
— Корреспонденты поедут в Быхов послезавтра, поездка будет неофициальной. Вы, Хан, сейчас же отправитесь в Быхов и доложите Верховному обо всем, что вам известно.
Обращаясь к своему второму адъютанту приказал:
— Я буду во второй квартирмейстерской части, и если меня вызовут иностранцы, то пусть их соединят туда.
Видя, что он уходит, я его остановил и доложил, что мой немедленный отъезд вряд ли возможен, так как я прибыл сюда в 8 часов утра, ничего не ел и не спал, а кроме того, я еще не вручил писем от узников и не получил на них ответы; мне необходимо дать туда и обратно машину, так как лошадью я попаду туда только ночью, а затем, я, ведь, страшно устал…
Выслушав мои резоны и взяв меня за плечи, полковник сказал:
— Хорошо, Хан, вы поедете туда и обратно на дежурной машине, но когда?
Я посмотрел на часы, был 1-й час дня…
— Через час, г-н полковник, а пока я поеду в штабную столовую позавтракать.
— Отлично, Хан. Лузин, дай Хану две бутылки коньяка, чтобы он, бедный, согрелся и подкрепился. Ну, Хан, до свиданья, завтра в девять жду вас здесь.
Сказав это, он вышел.
Получив бутылки, я отправился прямо в столовую, которая была полна военными. При моем появлении ко мне со всех сторон стали подходить офицеры, предлагая сесть с ними, другие поднимали руки, показывая, что за их столом есть место.
За одним столом сидели военные атташе и с ними был полковник Базилевский, который, увидев меня, встал, подошел ко мне и спросил, знаю ли я, что иностранные корреспонденты собираются посетить Быхов, и просил меня сообщить об этом Верховному.
В это время ко мне подошел заведующий столовой и сказал:
— Хан, я вижу, что вам здесь не дадут покоя, пойдемте в мой кабинет, обед вам подадут туда, — после чего, взяв меня под руку, увел меня из зала.
В кабинете солдат накрыл чистой скатертью стол и подал мне обед, и через 30 минут я был уже опять у Квашнина, чтобы узнать его мнение относительно предупреждения исполнительного комитета.
— Это дело поручаю вам, — сказал Квашнин, — надеюсь на вашу опытность и сообразительность, а я, ваш покорный слуга, не хочу видеть эту трущобу. Получаемые мною от них горячие души очень скверно отражаются на моем здоровье. Итак, с Богом, — сказал он, взяв меня за плечи.
После этого я отправился в исполнительный комитет солдатских и собачьих депутатов, как их тогда называли. Там был один человек, на которого я надеялся, так как он когда-то нам немного помогал. Имя его было Морковин. Он оказал услугу семье Верховного при выезде ее из Могилева в Москву, достав от комитета пропуск для выезда.
Будучи дальним родственником Таисии Владимировны Корниловой, он, по моему мнению, должен был помочь и на этот раз.
Итак, я отправился к нему.
Он был занят какими-то бумагами. Взглянув на меня и поздоровавшись со мной, он осведомился, в чем дело, а я, взяв стул, подвинулся к нему ближе.
— Ну, как узники? — спросил он меня.
Ответив, что все обстоит благополучно, я начал было излагать причину моего визита, но он перебил меня, говоря, что не все там обстоит хорошо.
«Все пропало!» — подумал я.
— Вы, текинцы, не охраняете их, как требует устав. Они там живут почти на свободе: принимают своих родственников, жен, посторонних посетителей, читают газеты, получают письма, сообщаясь очень свободно с внешним миром. Как вы думаете, по-вашему, все это хорошо?
Я не отвечаю — в горле сухо, во рту горячо…
— Я боюсь, — продолжает он себе под нос, — если это будет так продолжаться, то их всех переведут в Петроград, в Петропавловку.
— На следующей неделе у нас маленький праздник, — осторожно замечаю я.
— У кого это у нас? — перебивает он меня.
— У текинцев. Вот мы и решили вас, как секретаря комитета, пригласить, чтобы вы познакомились с бытом и традицией степняков, — прямо смотря ему в глаза и наблюдая, какое это произведет на него впечатление, ответил я.
Вижу, что моя лесть подействовала, и лицо его просветлело.
— В чем же заключается ваш праздник? — полюбопытствовал он.
— Атчапар, — отчеканиваю я.
— Что это за слово?
— Скачка текинского конного полка.
— Так, а где думаете устроить эту вашу скачку, небось, во дворе тюрьмы?
— Нет, вне его, в поле. Наверное, будет много зрителей, отсюда поедут военные корреспонденты — наши и иностранные, — я думаю, что описание скачек для них будет прекрасным материалом. Мы, текинцы, прекрасно показали себя во время войны с нашим врагом, немцами.
— Да, я, кажется, читал где-то, если не ошибаюсь — в Москве, о текинцах… А скажите, вы не можете мне сообщить точно о количестве джигитов в Быхове и Могилеве? — неожиданно спросил он.
Ответив ему, что всего текинцев 4 эскадрона, я опять предложил ему посетить Быхов.
— Спасибо, но мне кажется, что я не могу оставить Могилева, — и мы распрощались.
Выйдя из исполнительного комитета, я не знал, что мне делать от радости по поводу так успешно подготовленной почвы и, почувствовав себя героем и дипломатом, отправился к ген. Дитерихсу, к Сапожникову и Новосильцеву.
Вручив все письма, я отправился на вокзал и, запасшись там газетами, вернулся в ставку, где меня уже ждал автомобиль.
— Машину! — крикнул я шоферу-солдату.
Он вскочил за руль, и я, умостившись удобно на заднем сиденье, полетел в направлении к Быхову, где великий узник беспечно сидел, углубляясь в свои думы и планы и не подозревая, какие новости я везу ему и сколько неприятных минут пережил преданный ему человек.
Было 6 часов вечера, когда машина остановилась перед тюрьмой Быхова.
Когда я вылез из машины, то меня ожидал у ворот вахмистр 4-го эскадрона Баллар Яронов со спешным и секретным поручением от Ураз Сердара, командира 4-го эскадрона. Он попросил меня уделить ему 15 минут времени для доклада.
— Хан Ага, меня прислал к тебе Сердар Ага, он хочет знать твое мнение о том, что ему делать в создавшемся положении. Вчера командир полка фон Кюгельген получил от Керенского телеграмму, где Керенский просит его перевести полк из Могилева в Асхабад, где полку предстоит служба на персидской границе. Кюгельген одобрил план Керенского и отправился в ставку для выяснения некоторых технических вопросов, связанных с переброской полка. Сердар просил меня передать тебе это письмо, а также сказать тебе, чтобы ты немедленно прибыл в полк для переговоров с ним. Он хочет знать твое мнение, чтобы потом согласно с ним переговорить с другими. Я был у тебя на квартире, но Фока сказал, что ты поехал в Быхов. Я здесь с утра, жду тебя.
— Передай привет Сердару и скажи ему, что завтра утром буду у него. Скажи ему, что его просьбу доведу до сведения Верховного.
Попрощавшись с Балларом, я стрелой полетел внутрь тюрьмы.
Сердар писал:
«Хан, дорогой, пишу тебе эти строки, чтобы ты довел их до сведения Верховного. Дело в том, что условия нашей жизни здесь в Луполове сложились тяжело в смысле жилищного вопроса, скверного снабжения нас продовольствием, ничего-не-делания джигитов и лошадей, весьма замкнутого положения и халатного отношения к своим обязанностям и людям русских офицеров, неопределенности нашего положения, а самое главное — пропаганды обозников, которые каждый день говорят джигитам: «Чего мы ждем, почему не едем в Ахал, война ведь кончилась. Не слушайте вы вашего небесного посланника Хана. Он продал вас генералам из тюрьмы, их песенка уже спета».
Все это очень беспокоит меня и джигитов.
Дело дошло до неслыханной для нас, текинцев, степени.
Потеряв совесть, чинопочитание, а главное — дисциплину туркмена, мой джигит дерзнул обратиться ко мне в следующей форме:
— Ты, — говорит, — Сердар Ага, нас доставил на фронт, чтобы мы воевали против немца — врага Ак Падишаха, которому мы присягнули верностью туркмена, а теперь Ак Падишаха нет, немец не хочет войны. Керенскому мы не присягали, значит, мы имеем право разъехаться по домам. Ты вези нас в Ахал к нашим семьям.
Я ему ответил:
— Нет, балан (сын), ты сказал все хорошо, но ты не сказал, кто ты и кто наши предки. Ты не сказал ничего о совести и чести туркмена и не сказал о силе присяги. Если Ак Падишах ушел, то не ушла Россия, частью которой мы являемся и частью которой являются те верные сыны ее, которых Керенский, незаконный правитель, интригами несправедливо бросил в тюрьму.
Мы сейчас охраняем их по традиции наших предков, чтобы не быть предателями и не отдать их на поругание черни, обманутой пустословием негодяя Керенского.
Хан вас не продал и не продаст. Он хочет, чтобы ты, ротозей, попавший под влияние обозников, не пошел по их дороге, а вернулся в Ахал, как истинный сын его, и таким честным воином, каким из него пришел сюда.
Не хочу тебя наказывать, потому что знаю — ты говоришь не своим языком, а языком обозников или же языком георгиевцев. Мы не продадим честь, как это делают они, чтобы заразить тебя и купить твою честь.
Подождем Хана и послушаем его совета, тогда будем действовать, как он нам скажет.»
Письмо это я передал Верховному.
При первом моем появлении в коридоре ко мне подошел ген. Лукомский, спрашивая, что и как с ответом и что нового.
— Ваше превосходительство, вы все узнаете от Верховного, — с этими словами я направился к двери Верховного.
— Постойте, Хан, я ведь ему написал, он должен был немедленно ответить. (Письмо было к Дитерихсу). Вы ему вручили? Что он вам ответил? — с этими словами Лукомский меня задерживает.
Подходит к нам мрачный, обе руки в карманах, ген. Деникин в сопровождении генералов Романовского, Вановского и Маркова. Слыша от меня: «Все узнаете от Верховного», они ошеломлены, и на лицах их я читало знак вопросительный.
Подходят есаул А. Родионов, Аладьин, ген. Кисляков, полковник Пронин, задают вопрос — что случилось?
Генерал Деникин, отзывая меня в сторону, шепчет:
— Хан, если будет в машине место, привезите Ксению Васильевну.
На шум выходит Верховный.
— А, Хан! Приехал?
С этими словами, крутя бородку, он подходит ко мне и, обращаясь к остальным, задает вопрос: что за митинг?
Все шарахаются, кто куда, давая дорогу Верховному.
Здесь я должен сказать об обстановке и взаимоотношениях между узниками, создавшихся за время их пребывания в Быхове.
Люди, живя на одинаковом положении, все вместе, под одной крышей, одинаково чувствуя горечь обиды, несправедливость судьбы, чувствуя одиночество, ежеминутную опасность, висящую над ними, горькое переживание души, а главное — привыкшие ежечасно, ежеминутно видеть друг друга, начали терять то взаимное уважение, с которым они вошли в Быхов.
Начались взаимные сплетни, при встречах с генералами младшие как бы не замечали их и не проявляли к ним особого уважения.
Генерал Марков по натуре своей был офицером старой русской кавалерии — бесшабашный, море по колено, жизнь радостная, душа нараспашку.
На все смотрел так:
— Ну, что же, случилась беда, надо ее выкурить, давай лучше играть в чехарду.
Он прыгал через людей и люди прыгали через него.
Под конец игры, вытирая лоб и глядя в сторону мрачной группы, состоящей из Деникина и Романовского, начинал кричать:
— Ваня, иди же сюда, Ванюша!..
А Ваня не отвечал, продолжал разговор с Деникиным, который, держа обе руки в карманах, исподлобья глядел на узников.
Единственно, к кому у всех чувства были одинаковы, это был Верховный.
Его любили, уважали, верили и на него надеялись, питая к нему безграничную преданность. Он появлялся без всякой церемонии, как среди генералов, так и среди офицеров и солдат.
Ах, как его уважали и ему верили, и как это чувствовалось всеми, с кем он был в общении.
При его появлении все — от ген. Деникина, до солдата Реджеба — одинаково чувствовали его превосходство. Он — лев, все остальные — волчишки и шакалы.
Все сидящие и лежащие вскакивали и с затаенным дыханием ждали, что скажет Верховный. Ни шепота, ни вздоха, руки вытянуты по швам, безмолвная команда «смирно».
Он просто подходил к тому, к кому считал нужным, и разговаривал с ним просто-напросто, отвечая на вопросы.
Видя, что Верховный говорит с одним из узников, его сейчас же окружали, стараясь ему сказать слово и получить его ответ.
Он привык говорить коротко и ясно, а отвечал — как резал. Во время разговора пронизывал глазами своего собеседника, передавая ему свое спокойствие, уверенность и надежду.
— Ага Хан, когда Улан Бояр говорит со мной, то я чувствую — отец со мной говорит, — признавался мне его вестовой Реджеб.
— Когда со мной разговаривает ген. Корнилов, то я чувствую, что не ошибся, идя за ним, — говорил И.А. Родионов-Донской, писатель, автор книги «Жертва вечерняя».
— Ген. Корнилов настоящий полководец, потому что, не говоря много, дает чувствовать свое дарование, — говорил полк. Тимановский.
— Хан, дорогой, вся надежда на вас. Берегите и охраняйте его для будущей России, а сейчас для нас. Он герой и полководец, а такого человека Россия родит в столетие раз, — говорил мне полковник Симоновский, бравший под командой Верховного недоступную крепость «Орлиное гнездо» в 1915 году.
— Хан, дорогой, храните этого человека, он вам верит, — сказал мне, выйдя от Верховного и идя на смерть (в Петроград), начальник туземной дивизии генерал Крымов.
— Я Сердар и мое сердце чувствует другого Сердара, мы должны поддержать его, — сказал командир 4-го эскадрона Ураз Сердар, помощник командира полка, посылая меня к Верховному. — Хан Балан, моя седая голова поддержит тебя, скажи ему (Верховному), что да, текинцы не георгиевцы. Мы его не выдадим на поругание черни, на радость чернолицего ворона Керенского.
Ураз Сердар впоследствии был командующим Закаспийского фронта. Ген. Деникин послал туда ген. Савицкого взамен Ураз Сердара. Сердар ушел, а с ним ушел и Закаспийский фронт…
Итак, я вернусь к той части повествования, на которой остановился, отклонившись в сторону для разбора обстановки и взаимоотношений узников.
Подходя ко мне, Верховный спросил:
— Вы ко мне? Идемте! Вы, господа, простите, что я забираю от вас Хана, — и увел меня в свою комнату.
— Ваше превосходительство, вот это письмо от Ураз Сердара, — оно на мое имя, но вы извольте его прочесть.
Верховный взял письмо, углубился в него и долго со вниманием читал. Я думаю, что его, очевидно, затруднял почерк Сердара, так как он ежеминутно подносил листок близко к своим глазам.
Глубокий вздох…
Положив письмо на стол, он поднимается, идет к двери, но затем возвращается и садится так, что я вижу его профиль.
— Ну, что еще у вас?..
Я передаю ему письмо Духонина, он быстро его пробегает, задает мне вопрос, когда приедут корреспонденты.
Я подробно передаю свой разговор с Духониным, о согласии его прислать в Быхов, под предлогом посещения текинской скачки, иностранных корреспондентов, о встрече и разговоре с Морковиным и о своем дипломатическом маневре.
Верховный внимательно слушал меня, сидя на краю стола профилем ко мне, и задумчиво чертил что-то на листке бумаги.
— Их визит сюда с одной стороны желателен, а с другой нет… Впрочем, подождите, Хан, — и он направился к двери.
Я вскочил; когда дверь закрылась, листок упал со стола на пол. Я подошел, поднял его и положил на стол. Глядя на лист, я заметил, что он был испещрен рисунками. Чего, чего только на нем не было начерчено! Бюст женщины с распущенными волосами, голова текинца в папахе, ятаган, дом с дымящейся трубой, солдат, лежащий на земле, рыба и т.д…
Вошел Верховный, а за ним генералы Деникин и Лукомский.
Я собирался выйти, но Верховный приказал мне остаться с ним. Я заметил, что лицо Лукомского стало красным, как рак, а лицо Деникина походило на цвет восковой бумаги.
Они садятся на мой диван-кровать, а мне Верховный приказывает сесть на стул слева от дивана, ближе к Деникину.
— Ну, Хан, повторите все, что рассказывали мне, — приказывает Верховный.
Я повторил от А до Зет.
— Хан, по чьему совету вы пошли в комитет и зачем это вам понадобилось? — спросил меня ген. Деникин нервным тоном и поплевывая в сторону через плечо (это его привычка).
— Ваше превосходительство, я пошел туда по своему почину, никто меня туда не посылал. Я пошел туда потому, чтобы они не подумали, что мы их обходим и не желаем признать их авторитет. Просто я не хотел, чтобы они раздражались, а во-вторых, я обещал их пригласить на следующей неделе на праздник, желая отвести их внимание от завтрашнего визита иностранцев. Если бы я сказал им, что скачка будет завтра, то наверное кто-нибудь из них привязался бы к иностранцам, тогда цель визита не была бы достигнута, — закончил я.
— А почему вы не пошли туда с комендантом? — недоверчиво задал мне вопрос ген. Деникин.
Я передал, что мне сказал Квашнин.
— Нет, Хан поступил очень хорошо, — заметил Лукомский. — У него очень богатая натура, — добавил он, беря письмо Ураза из рук Верховного.
— Почва для бунта у текинцев подготовлена, да еще как! Ну и Керенский, такого трудно подыскать, — подавая прочитанное им письмо Деникину, сказал Лукомский. Он покраснел еще больше и начал часто обтирать свой лоб.
— Разве нельзя попросить Духонина, чтобы 4-й эскадрон тоже перебросили сюда? — обратился он к Верховному, разводя руками.
Но тот, молча и как бы ничего не слыша, продолжал чертить на том же листке, но потом, как бы пробудившись, сказал:
— Нет, пусть лучше останутся в Могилеве, я уверен, что Сердар задержит текинцев… Вот и Хан тоже поможет…
Глаза его при этом не сходят с хмурого лица Деникина.
Ген. Лукомский, чтобы не мешать чтению письма, поднялся с дивана и подошел к окну, из которого смотрел хмурый октябрьский день, серый и мозглый, нагоняющий тоску и еще более тревожащий взбудораженные нервы.
— Хан, почему вы заблаговременно не предупредили нас? — сказал Деникин, привстав со своего места, чтобы положить на стол письмо Сердара, которое, однако, Верховный взял у него и положил на место.
— Ваше превосходительство, я получил это письмо только перед входом сюда. Завтра я обещал быть у него и постараюсь узнать от него новости, — ответил я.
— Их положение незавидное, надо им помочь и помочь немедленно, — сказал ген. Лукомский, садясь на диван.
Ген. Деникин сидел молча, с бледным лицом, глядя на пол.
— Ваше высокопревосходительство, разрешите доложить, — обратился я к Верховному, который, посмотрев на меня, произнес:
— Ну, ну, Хан, пальните, что еще у вас, — а сам, глядя на сидящих, слегка улыбнулся.
— Мои усилия и моя воля направлены только в одном направлении: довести всех вас до благополучного конца и нам, текинцам, выйти с честью из создавшегося положения. Я работаю в этом направлении, а внутренние дела и улучшение положения людей — это дело командира полка, — закончил я.
— Вот видите, какой у нас Хан. Я Хана просил и одобрил его план с самого начала. Лучше пусть он действует так, как действовал до сих пор. Не надо возлагать на него больше ответственности, — сказал Верховный, а Лукомский, встав и взяв меня за плечи, сказал:
— Спасибо, Хан… Работайте… Мы вас не забудем.
Глядя на меня, Деникин слегка переменил свое положение на диване.
Когда я попросил разрешения выйти, Верховный приказал мне вызвать коменданта Эргарта.
Коридор кишел и шумел, как улей. Из плотного кольца сразу окруживших меня узников неслись встревоженные вопросы:
— Ну, что, Хан? — Как дела, Хан? — Дорогой Хан, что утешительного, все ли обстоит благополучно?
Многие просили сообщить им о том, что было в кабинете и почему я там находился так долго. Подошел ген. Марков, прогуливающийся в компании ген. Романовского.
— В чем дело, Хан, что это за сборище?
— Да вот, мы хотели узнать от Хана новости, — ответил Иван Алексеевич Родионов.
— Лучше спросите его, скольким девчатам он вскружил голову… Ну-ка, Хан, отвечайте!
Я покраснел и ответил Маркову, что за девочками ухаживать не имею времени.
— Так… — протянул он, — а вот они (кивнув головой в сторону Аладьина и Родионова) на это имеют времени, сколько угодно.
Вызвав своими словами хохот окружающих, он удалился.
— Суровой жизнью утомленные, полезней быть не можем, ваше превосходительство! — крикнул ему вслед Аладьин. Смех и шутки увеличились.
Разыскав коменданта, я явился вместе с ним к Верховному.
— Полковник, — обратился к нему последний, — послезавтра прибудут сюда иностранные корреспонденты. Они хотят познакомиться с текинским полком. Выведите эскадроны в поле и покажите им эскадронное ученье. Хан вот говорит, что у вас есть джигиты виртуозы, поэтому не мешало бы показать им и джигитовку, — закончил Верховный.
Громко щелкнув шпорами, Эргарт вышел.

Доложив о просьбе ротмистра Шапрона, приехавшего из Петрограда от ген. Алексеева и желавшего повидаться с Верховным, я вышел снова в коридор, в котором уже никого не было, и бросился на скамейку.
Чувствую, как нервы постепенно успокаиваются, и закрываю глаза.
Внезапно пришел в себя — около меня стоит Верховный и спрашивает:
— В чем дело, Хан, не больны ли вы?..
Вскочив со скамейки, отвечаю:
— Никак нет, Ваше высокопревосходительство.
— У вас усталый вид, ну, ничего, потерпите немного… Вы сами знаете, в каком положении мы здесь находимся. Потерпите, пожалуйста. Эти два письма прошу передать по назначению. Ну, с Богом, Хан.
Сказав это, Верховный удалился в свою комнату.
Иду по коридору, который оживляется. Открываются двери, подходят люди, слышу возгласы:
— Хан, дорогой… Дорогой Хан…
Получаю письма.
От Эрдели, Кислякова, Родионова, Пронина, Романовского, Маркова и других…
Голодный и холодный, бросаюсь на заднее сиденье машины и мчусь в Могилев…
— Г-н поручик, приехали!
Слышу голос шофера, он улыбается…
— Вы хорошо спали!..
Голос шофера-солдата разбудил меня. Придя в себя, я заметил, что я уже в Могилеве во дворе Ставки. Голодный и холодный и в высшей степени нервный, но бодрый духом, я отправился к себе. Было 10 часов вечера, когда я вошел в свой номер, где сидел и ожидал меня полк. Кантбеков. Он крепко обнял меня и помог снять шинель и ятаган.
Он сообщил мне, что у него в комнате ждут меня корреспонденты из Москвы, генералы, офицеры и дамы. Все они хотят видеть меня и поговорить со мной… «Пойдем ко мне!» — просил он.
Поговорив и пообещав каждому из них оказать мое содействие, в 12 часов ночи я вернулся из комнаты полк. Кантбекова к себе. Глядя на меня и ловя своим инстинктом мое душевное состояние, мой верный вестовой Фока просит меня немного отдохнуть и покушать.
— А что у тебя есть пожевать? — спрашиваю я.
— Ваше благородие, г-н полковник (хозяин штабной столовой) прислали вам очень вкусный обед и горячий ужин, а кроме того вот этот пакет, — заканчивает он, подавая мне пакет, в котором оказались очень вкусные пирожки, начиненные мясом, рыбой, рисом, приготовленные заботливыми руками жены и дочери полковника. Эта очень милая семья всегда заботилась о Верховном и обо мне, балуя нас своим кулинарным искусством домашнего производства.
Разложив все это на стол и подкрепившись хорошей дозой Спотыкача, мы с Кантбековым взялись за еду.
— Хан, дорогой, я ждал тебя, чтобы поговорить с тобой по весьма важному делу, — говорит Кантбеков за чаем.
Хочу заметить, что Кантбеков — магометанин из Дагестана, участник нескольких боев, георгиевский кавалер, пять раз раненый, состоявший в союзе Георгиевских кавалеров, до фанатизма преданный идее Верховного и ему самому, брошенный Керенским в Быхов, теперь освобожденный по болезни, находился помощником подполк. Новосильцева, тоже освобожденного из Быховской тюрьмы. Он жил со мной рядом в одной из 32-х комнат, отведенных Ставкой для офицеров и их семейств.
— Ты, дорогой мой, устал и вид твой не хорош, но, принимая во внимание отношение и доверие великого патриота Корнилова к тебе, я хочу тебя поставить в курс дела. Так вот что: у тебя в полку не все обстоит благополучно. Там идет форменное брожение и разногласие. Я боюсь, что эта зараза может переброситься в Быхов. Повидайся, пока не поздно, с Ураз Сердаром. Ты, ведь у нас, узников, единственный человек, на которого мы смотрим с верой и надеждой. Баллар Яранов, вахмистр 4-го эскадрона, был здесь. Я с ним поговорил и посоветовал немедленно повидаться с тобою в Быкове, так как он не застал тебя здесь, — закончил полк. Кантбеков.
Был час ночи. Кантбеков ушел, а я пошел спать, собираясь с мыслями, что делать завтра, как меня встретит новое солнце и что меня ждет.
Ровно в восемь трещит телефон — меня зовут в дежурную часть ставки, к дежурному генералу. Вручив письмо ген. Духонину, а через него ген. Алексееву, который находился в Петрограде, вручив по назначению письма заключенных и успев вручить письмо ген. Бартеру, я отправился к дежурному генералу. Было 11 часов утра.
Тонкий, низенького роста, весь издерганный, нервный, с желтым смятым лицом, генерал обращается ко мне:
— Хан, завтра, в 9 часов утра выедут в Быхов иностранные корреспонденты. Вы и Квашнин-Самарин будете сопровождать их. Я дал офицеров-переводчиков из штаба, чтобы облегчить им разговор с текинцами. А пока повидайтесь с комендантом, — заканчивает он, пожимая мою руку. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, он бросает: — Передайте, пожалуйста, привет Быховцам.
Я вышел от дежурного генерала и направился прямо в Луполово, в расположение 4-го эскадрона, который оставался в Могилеве со всем своим штабом и всем хозяйством.
Командира полка не было. Он со своей женой жил в Могилеве, а Ураз Сердар, помощник командира полка, жил в Луполове со своими людьми. Поговорив с полковником, Георгиевским кавалером Ураз Сердаром, передав ему приказание Верховного и переговорив с офицерами-текинцами 4-го эскадрона в присутствии Ураз Сердара и объяснив им очень толково о положении Быховцев и о благодарной роли полка, несущего охрану беззащитных людей, я просил их, как сынов рыцарей, не поддаваться агитации обозников, Георгиевцев и агитаторов, а также дьявольскому плану Керенского. «Все они стараются, чтобы мы подпали под их влияние и, продав себя за презренный металл, нарушили нашу Туркменскую честь, подвергая себя проклятию наших Туркменских предков-рыцарей. Сейчас оставить без нашей помощи беззащитных и невинных людей, бежать на Персидскую границу, где нас ждет не честь, а позор! Верховный, зная святость традиций Текинцев, ждет подвига от вас. Подвиг Текинца против неприятеля знал Государь Император и вся Россия, но наш последний подвиг — защищать людей от их недругов — да знает наше потомство. Нося на груди вот эту эмблему, знак чести воина и храбрости, преданности родине (я указал пальцем на. Георгиевский крест, пожалованный рукой Государя), мы не должны спрятать его в карман, а должны гордо и с достоинством выйти с честью из создавшегося положения, а не ронять честь Туркмена».
— Хан Ага, если полк не захочет исполнить свой долг, то я один остаюсь с тобой и с Быховцами, — сказал взволнованный Танг Ататар Артиков — Георгиевский кавалер,
— Вот, господа, слышали, что сказал Хан, нам надо сплотиться и довести дело до конца. Сын мой, мы не Георгиевцы и мы не оставим генерала Корнилова. Иди, работай, мы с тобой, — сказал седой старик, отец Текинцев — Ураз Сердар.
Я, счастливый, удостоенный их вниманием, зараженный их верой, с возвышенным духом поехал в штабную столовую, которая кипела, жужжала, как пчелиное гнездо. За одним столом я видел девять генералов, один из которых, ген. Драгомиров, позвав меня, спрашивал, как попасть в Быхов. Потом пошли рукопожатия с офицерами, отнимающие время обеда.
Опять полковник спас меня, уведя меня в свой кабинет.
Быстро покушав и летя на вокзал за газетами, в ставку за письмами и в свою комнату за пакетами, оставленными дамами и знакомыми, я прибежал к машине, в которой уже сидела Ксения Васильевна, одетая в каракулевое пальто с большой муфтой, м-м Лукомская, адъютант ген. Деникина капитан Малинин и два офицера штаба.
Все тронулись в путь. За неимением места я ехал на подножке автомобиля. Дул резкий ледяной ветер, он резал мое лицо. Руки окоченели, но ничего, через 55 минут мы уже были перед воротами Быхова.
По прибытии в Могилев, в 9 час. вечера я отправился на квартиру к Фон Кюгельгену, командиру Текинского полка. Он жил в очень уютной квартире в обществе жены.
Принял он меня очень сухо. Глядя на меня в упор своими холодными глазами, задает вопрос:
— Ну, что твой генерал? — и долго ли я буду ворочать судьбой полка.
— Верховный чувству…
— Не называй его Верховным. Он уже не Верховный, — обрывает меня он. Затем, не давая ответить на вопрос, задает еще другой вопрос — успел ли я побывать в полку и знаю ли я, что по приказанию Керенского полк будет переброшен в Ахал.
— Г-н полковник, судьба полка не в моих руках, а в руках Текинского полка.
— Ну, довольно философии. А вот скажи мне лучше, знает ли твой генерал о телеграмме Керенского?
— Да, он знает и просит прибыть к нему послезавтра, захватив с собой телеграмму, — отвечаю я. Жена, сидевшая на диване и занятая вязаньем, бросает взгляд на мужа; у нее в лице появляется вопросительный знак.
— Хорошо! Я сам собирался было ехать туда, а вот скажи лучше мне, как туда попасть. Не может ли мне облегчить комендант Ставки получить для поездки туда и сюда машину? — и, глядя на жену, бросает, не дожидаясь моего ответа: — не хочешь ли прокатиться?
— Нет, лучше ты поезжай один, чего доброго генерал арестует тебя и меня за неприятную новость.
— Г-н полковник, в мое распоряжение комендант ставки предоставил машину, буду рад помочь вам, — отвечаю я.
— А, вот как! Смотри, держись на этой высоте, никто из нас не может дойти до нее, говорит он и, беря меня за плечи, жмет мою руку и, сказав: «с Богом!», отпускает меня.
Я направляюсь к двери под взглядом полковника и его жены.
— Значит, ты заедешь за мной в 10 утра, — бросает он мне в спину. Ответив утвердительно, шаркнув серебряными шпорами, пулей вылетало на улицу.
Когда я вернулся к себе, Фока сообщил мне, чтобы я немедленно прибыл в ставку. Лечу. Там в 1-й Ген.-квартирмейстерской части советуют мне немедленно ехать в Быхов и вручить пакет Верховному.
В 12 час. ночи с наполненным письмами и газетами харжумом я прибываю в Быхов; как дед мороз, с харжумом на плече поднимаюсь по скудно освещенной лестнице на второй этаж. Я был уверен, что все спят, но нет — одного крика: «Хан!..» было достаточно, чтобы меня окружили плотным кольцом люди, кричащие: «Хан, дорогой, что для меня?»… «Дорогой Хан, какие новости? И зачем в такой неурочный час?» и т.д.
На крик, шум людей выходит Верховный.
Весь галдеж как ножом отрезается, и все жмутся к стене.
Верховный, глядя на меня с удивлением, произносит только два слова:
— Здравствуйте, Хан. Идемте.
Входим в его комнату. Кладу мою переметную сумку на диван. Он задает мне вопрос. Голос озабочен.
— Почему в такой поздний час? Все ли благополучно?
— Все обстоит благополучно, ваше превосходительство, Иншала, все будет хорошо.
Глядя очень недоверчиво в мои глаза, задает мне вопрос:
— Видел ли Духонина? Побывал в полку?
Ответив подробно о том, что знал в ставке и о мнении полка, я стараюсь успокоить его, но он, все еще недоверчиво глядя на меня, спрашивает:
— Как вы, дорогой Хан, думаете и уверены ли вы, как вы говорите о полке, останутся ли они с нами до конца? Не подкупят ли их агитаторы Керенского через обозников или же через Георгиевцев? Я хочу написать письмо в Петроград, прося денежную помощь как для нас, так и для Текинцев с их семьями, но я ждал вас, чтобы узнать ваше мнение. Но, дорогой Хан, спасибо вам, что успокоили нас. Мы вам верим, Хан. А теперь, пожалуйста, попросите ко мне ген. Лукомского и Деникина.
Когда я отворил дверь Верховного, то нос к носу столкнулся с Лукомским, его живот вошел раньше, чем хозяин.
На противоположной стороне от комнаты Верховного спиной к стене стоял ген. Деникин в общество ген. Романовского и Маркова; недалеко от них стояли в группе ген. Кисляков, Ванновский, Эрдели, Эльснер и другие.
Заметив мое движение к нему, ген. Деникин, не говоря мне ни слова, вошел в комнату Верховного. Я, окруженный тесным кольцом, стал отвечать на вопросы томящихся и усталых людей, переживающих весьма тягостные дни и минуты, ожидающих в каждый момент неприятную новость. Они отпускали весьма нецензурные слова по адресу Керенского, называя его трусом, негодяем, предателем родины и т.д.
— Этот предатель и трус убежит, предав в руки большевиков Россию и нас, — кричал Иван Александрович Родионов.
— Надо послать телеграмму этому мерзавцу, чтобы он не якшался с большевиками, ставленниками немцев, и освободил, пока не поздно, патриота, генерала Корнилова, — кричал прапорщик Никитин.
— А Хан будет с нами до конца, неправда ли, дорогой Хан, — спрашивал меня А.Ф. Аладьин, пытливо глядя на меня и желая знать о моем визите в такой поздний час.
— Эй, вы, давайте-ка попрыгаем, — кричал, заглушая всех своим тенором, ген. Марков, вызывая по фамилиям тех, кто, принимая участие в его чехарде, этим самым вносил свежую струю в жизнь мрачно настроенных людей. Потом, оборачиваясь к Романовскому, он сказал: — Ну, Ваня, пойдем, поддержи желание товарищей. Не хотите ли и вы с нами, ваше превосходительство, — обратился он к дряхлому ген. Эльснеру.
Тот, не расслышав хорошенько, переспросил: «Что?»
— Да попрыгать, ваше превосходительство!
Но генерал Эльснер костлявой рукой с папиросой в длинном мундштуке отмахивался от такого марковского предложения. Люди хохотали.
Вышел ген. Лукомский и, увидев меня в толпе узников, крикнул:
— Хан, пожалуйте сюда! — и со мной вместе вошел в комнату Верховного.
— Вот Хан, спросите сами, Антон Иванович, — сказал Верховный, когда я вошел в комнату.
— Хан, вы передали Кюгельгену приказание Лавра Георгиевича, и каково настроение ваших людей? — задал мне вопрос Деникин.
— Ваше высокопревосходительство, полк. Кюгельген прибудет сюда послезавтра, а относительно моих людей я уже доложил Верховному все, что знал.
— Нет, Хан, лучше повторите все, что вы мне сказали, — сказал мне Верховный, удивляя меня. Я тогда подозревал, что Деникину нужны были сведения для его мемуаров и что он хотел слышать и знать все подробно от меня. Я сказал о решении джигитов 4-го эскадрона и о том, что думает полковник Ураз Сердар.
— А какое еще их желание? — перебил меня ген. Лукомский.
— Послезавтра сюда прибудет полк. Ураз Сердар, и вы, ваше пр-во, изволите спросить его обо всем, доложенном мною сейчас. Я уверен, что он поддержит и подтвердит все, что я сообщил в моем докладе, — закончил я, чувствуя себя очень усталым и нервным, а самое главное — думая, что они, говоря со мной и уверяя, что мне верят, в то же время что-то подозревают.
— Ну, дорогой Хан, спасибо вам. Дай Бог, чтобы вышло так, как вы сказали нам. Мы вам верим, и мыслящая Россия не забудет вас, Текинцев, — проговорил Лукомский.
— А вы, Хан, передали Кюгельгену, чтобы он захватил с собой документы Керенского? — сказал ген. Деникин.
— Ваше превосходительство, ген. Дитерихс пишет, что ген. Духонин берет на себя заботу о Текинцах, — сказал Лукомский, преподнося полученное от Дитерихса письмо Верховному.
— Да, да, Духонин мне обещает, — сказал Верховный.
— Разрешите, — сказал Деникин и вышел из комнаты. Я вышел за ним. Он услышат собой мои шаги и остановился, спросив:
— Вы ко мне, Хан?..
— Так точно, ваше высокопревосходительство, — и передал ему бутылку водки, посланную ему его адъютантом Малининым. Поблагодарив меня, он подсоединился к ожидавшим его генералам Романовскому и Маркову, с которыми вместе отправился в свою комнату.
Было 2 часа ночи, когда я постучал к Верховному, прося его о разрешении отбыть в Могилев.
Услышав знакомое слово: «Войдите», я вошел к нему. Он сидел за столом профилем ко мне и что-то писал.
— Ваше высокопревосходительство, разрешите мне уехать в Могилев. Завтра в 9 часов утра я должен выехать сюда с иностранными корреспондентами, — сказал я.
— Хорошо, Хан, дайте закончить это письмо, — сказал он, не глядя на меня и не отрываясь от своей работы.
Я вышел в коридор, который постепенно оживал. Люди искали меня для передачи различных устных и письменных получений к своим родным и знакомым. В это время дверь из комнаты Верховного открылась и на пороге ее показалась его фигура. Галдеж, царивший в коридоре, прекратился, как срезанный ножом, и наступила полная тишина. Верховный, подойдя ко мне, произнес:
— Господа, не задерживайте Хана, он должен уезжать в Могилев и через каких-нибудь 5-6 часов снова быть здесь. Хан, когда кончите с ними, пожалуйста, зайдите ко мне, — и, сказав это, он вернулся в свою комнату.
Покончив с поручителями, я зашел проститься к Верховному. Он мне вручил письмо на имя Духонина и затем сказал:
— А вот это письмо от моей семьи. Она очень довольна, что вы со мной и посылает вам поклон. Вот рука Юрика, — улыбнулся он, показывав мне в конце письма на какие-то китайские знаки, намалеванные рукой сына, из которых я понял только первые слова: «Дорогой папа, мы слава Богу…»
Верховный, свернув письмо, положил его в бумажник. На мой вопрос, как они устроились и не дойдут ли до них щупальцы товарищей, он ответил, что Голицын пишет ему, что он устроил их в безопасном месте.
— Я очень рад, Хан, что он доехал до Москвы благополучно и находится среди своих людей.
Сказав это, он почему-то опять вынул письмо и, развернув его, впился в строки, написанные любимой рукой его друга жизни.
Быть может, глядя на письмо, вспоминал он теперь о разных мимолетных минутах, проведенных вместе, утешая друг друга в черные дни в ставке, а также он думал, наверное, о том, сбудется ли его мечта еще раз встретиться с ними. Верховный очень глубоко погрузился в думы. Мне показалось, что он отдыхает, успокаивается, уходя далеко от неприятной сложной обстановки, в которой он сейчас находился, сознавая свою ответственность за всех узников. Он совсем забыл о моем присутствии, и, глядя на его профиль со впившимися в письмо глазами, я не хотел выводить его из этого положения. Вдруг, как бы проснувшись от глубокого сна, он говорит:
— А… Хан, дорогой, извините, что я вас беднягу задержал.
— Ваше высокопревосходительство, разрешите передать вашей семье мою благодарность за память обо мне, а также прошу вас передать Таисии Владимировне и Наталии Лавровне, что я с вами и буду до последней минуты жизни. Свое обещание, данное им, я не забыл и не забуду.
Верховный улыбнулся.
— Хорошо, дорогой Хан, я исполню вашу просьбу. Иншала, все будет хорошо, не правда, ли, Хан? Мы вам верны и признательны за вашу преданность общему делу.
Сказав это, он очень сладко зевнул, прикрыв вот рукой, а потом встал и, подняв руки и выпрямляя свое тело, отпустил меня, сказав:
— С Богом, Хан!
Я вышел — было 4 часа утра. В 5.30 я уже был у себя в комнате, принял ванну и, выпив чашку чая, ровно в 8 часов собираюсь выходить, но, глядя на Фоку, вижу, что он что-то хочет сказать.
— Фока, пальни! Что у тебя, барышни, а?..
Фока смеется и краснеет, говоря:
— Ваше благородие, и это было, но главное не то.
— Говори, Фока.
— Ваше благородие, в 10 часов ночи полковник Новосильцев и штабс-капитан Иоль принесли ящик гранат, четыре револьвера Маузер в деревянных кобурах, 8 наганов и два маузера карманного образца с патронами и велели, чтобы вы доставили их в Быхов, — закончил мой денщик.
По мере того, как он докладывал, мои глаза стали шириться, как океан, от ужаса.
— А где же этот смертельный багаж?
— Положил под вашу кровать.
— Почему ты, дурак, не предупредил меня, когда я вошел сюда? Сейчас же убери их отсюда. К черту. Лучше положи их под кровать Кантбекову, пусть он первый взлетит на воздух, а не я с тобой, — сказал я, думая, что Новосильцев и Иоль принесли их по совету Кантбекова — моего соседа, который в это время беспечно спал, не подозревая, что я очень сердит на него и хочу за его медвежью услугу взорвать его первым.
— Ваше благородие, я привел их в порядок, и они не опасны, вы их свободно можете везти до Быхова, — говорил опытный артиллерист Фока.
Гранаты были английской фабрикации, похожие на ананасы и очень хорошо упакованы, их было 40 штук. Один маузер с деревянной кобурой и 200 патронов к нему я оставил для себя.
Вручив письмо Верховного, адресованное на имя ген. Духонина, его адъютанту Невскому, я на первой машине (их было четыре) отправился в штабную столовую, у входа в которую стояли уже наготове иностранные корреспонденты и один русский офицер, фамилии которого я не помню. Полк. Квашнин-Самарин со своим адъютантом прапорщиком Лузиным, говорившим по-французски, и подполк. Тимановский, командир Георгиевского батальона, со своим адъютантом шт.кап. Кудининым, и я ехали впереди, чтобы остальные машины ориентировались по нашей машине.
В 10.30 утра, когда мы подъехали к Быхову, то еще издали нашим глазам представились славные Текинцы в конном строю. Они, как хорошо и правильно, опытными руками нанизанные на нитку жемчуга, стояли в идеальном порядке в конном строю. Высокие стройные джигиты в своих малиновых халатах, вооруженные стальными пиками и винтовками за спиной, с ятаганами в дорогих оправах на боку, сидели на своих знаменитых тонконогих англо-арабах, которые по быстроте равны дикой козе, легкости воздуха и гибкости стали ятагана, и которые, чуя важность момента, храпя и нервно, как струнами, перебирая тонкими ногами по мерзлой земле, то и дело направляя свои ножницеобразные уши в сторону гостей, ожидали сигнала трубача.
Касалось, и небо очень сочувственно отнеслось к моменту, усилив свою синеву, чтобы на этом фоне еще красивее, ярче и величественнее выделялись фигуры сынов далекой Азии, которые только несколько месяцев тому назад высоко, крепко держали штандарт Великой Империи и без страха, гордо шли в кровавый бой за свою родину Россию. Теперь, в черные дни смуты, оставаясь верными присяге Ак Падишаху и традиции своих предков, говорящей о том, чтобы не предавать того, кто ищет у тебя защиты и не менять честь туркмена на золото предательства, они продолжают служить, охраняя от черни беззащитных, чистых патриотов и верных сынов родины во главе с их Великим Бояром, брошенных в тюрьму нечестным трусом и предателем Керенским.
Машины остановились на шоссе, и мы все пешком направились по мерзлой, покрытой инеем земле к месту стоянки полка.
Полковник Эргарт, командовавший двумя эскадронами, сделав салют, подъехал к нам, спешился и присоединился к нашей группе. Корреспонденты немедленно, вынув свои блокноты, облепили Эргарта, задавал вопрос за вопросом.
Особенно в этом отличился назойливый, как муха, нервный и расторопный маленький и щупленький француз.
В противоположность ему хладнокровный, умеренный в своих движениях, высоко ценящий свое достоинство очень эксцентричный, но выдержанный и расчетливый, знающий, чего он хочет, англичанин держится пока в стороне, но его холодные глаза не отрываясь впились в Текинцев.
Очень пылкий в своих разговорах, но вялый в движениях, раб иллюзий, одаренный величайшей долей самолюбия и принимающий близко к пылающему сердцу все, что видит и слышит, итальянец, часто хватая Эргарта за локоть, что-то пивал.
Весьма сдержанный, с почти закрытыми узкими глазами, как бы не замечая своих коллег, но в то же время видящий и слышащий больше всех и как раз именно то, что ему нужно, — не волнуясь, не шевеля ни одним мускулом своего лица и почти не обращаясь с вопросами к своему переводчику, сосредоточенно и деловито строчил на своем языке японец.
Задавая вопросы шутливого тона, веселого характера, душа нараспашку, ежеминутно глядя на всех и часто мешая сербский и русский языки, торопливо писал серб.
— Сколько таких полков в Русской армии? — задавал вопрос японец.
— Почему их называют Ахал Текинцами и что за слово Ахал? — спрашивал серб, ставя в тупик переводчика, который очень неясно, в туманной форме и по возможности кратко объяснял, что Ахал — это такой народ в Азии, и тому подобную чушь.
Я молчал: ведь чем больше чуши, тем интереснее, и тем популярнее становятся корреспонденты, а бумага все терпит.
Взяв за рукав Эргарта и отведя его в сторону, англичанин спросил его о количестве людей в полку, как и чем вооружены всадники и имеет ли полк легкие скорострельные пушки, когда люди находятся в спешенном строю.
После этих разговоров наступил, наконец, долгожданный момент. Трубач подвел коня полк.Эргарту, и он, заняв свое место, начал отдавать команду.
Первый эскадрон, сидевший на гнедых жеребцах, второй — на карих и часть третьего на серых начали плавно и красиво двигаться согласно сигналов трубача.
Очень стройно и легко в движениях проходили эскадроны перед зрителями. Когда кончилось ученье, эскадроны показали сцену атаки. Эшелонированные эскадроны, держа, пики на перевес, со сверкающими ятаганами, крича: «Алла!», летели на своих гибких аргамаках прямо на зрителей, вызвав среди них панику.
После окончания этого номера Атчапара — скачки — началась джигитовка. Вмиг джигиты первого эскадрона и части второго расстались со своими халатами, оставшись в одних гимнастерках цвета хаки. Вот выделился Текинец — он летит на своем скакуне, держа голову на седле, а ноги в воздухе. За ним другой так слился с лошадью, что его нельзя было заметить, и зрители спрашивали недоуменно, почему лошадь без всадника, а когда его лошадь проходила мимо зрителей, то текинец, снявшись из-под брюха лошади, внезапно оказался в седле, что страшно озадачило всех. Вот летит третий, сверкая своим ятаганом; ятаган, подброшенный в воздух, светит, как полумесяц. Он его ловит сперва правой рукой и режет воздух рубкой, потом снова подбрасывает, ловит левой рукой и снова рубит влево. Четвертый летит и затем, держась за луку седла, на ходу соскакивает с коня, касается носками ног земли и снова, взлетая, садится в седло для того, чтобы в следующий момент показать тот же прием с левой стороны. А вот летит джигит — он «ранен» и падает с лошади, распластавшись на земле; лошадь останавливается, как вкопанная, и сторожит своего всадника. За ним летит другой и, не слезая со своего жеребца, на скаку подхватывает «раненого», кладет его поперек своего седла и летит дальше. За ним, не отставая, несется лошадь «раненого»…
Наконец, все это, сопровождаемое охами и ахами зрителей, кончилось при бесконечных аплодисментах, которых не слышали ни джигиты, ни я, стоявший в группе аплодирующих, так как их руки были в перчатках. Зато голоса: «вери гуд», «банзай», «мусье бьен», «карош», «трэ бьен» — ясно долетали до джигитов, показывая, что они произвели на иностранцев огромное впечатление. Корреспонденты были в восторге, глядя на людей и лошадей Российской конницы.
Особенно их интересовали знаки отличия джигитов. Один из них имел два георгиевских креста, а другой медаль и крест, полученные лично из рук Государя за дело под Черным Потоком в 1915 году.
Все поле кричало «ура», и местные жители Быхова, никогда не видевшие джигитовки, сопровождали всадников до села, места стоянки полка.
Храп усталых лошадей, громкие разговоры вспотевших джигитов и восторженные крики посторонних зрителей наполняли поле.
Когда мы все гурьбой дошли до своих машин, то одного корреспондента не оказалось — это отсутствовал юркий француз. Оказалось, что при содействии полк. Тимановского он успел юркнуть в тюрьму. Он в одно мгновение успел повидаться с «мосье женераль Корнилофф» и возвращался оттуда, выполнив свою миссию, повидавшись с Верховным. Он начал делиться своими впечатлениями с остальными, тоже желавшими побывать у Верховного, но вынужденных отказаться от этого ввиду того, что Квашнин не согласился на это, прося их не осложнять положение узников.
Тогда они, ходя вокруг тюрьмы, зашли в польский костел. В это время узники, столпившись за решеткой, с завистью смотрели на свободных людей. После выхода из костела они сели в машины и уехали в Могилев, ибо было время обеда. Квашнин-Самарин, полк. Тимановский и я поднялись наверх. Они пошли навестить Деникина, а я — Верховного, которого застал в обществе Аладьина. Они разговаривали.
При виде меня Верховный, с желтым лицом и горящими глазами, слегка взволнованный, обратился ко мне с вопросом:
— Ну, как, Хан? Понравился им прием Текинцев?
Рассказав все, что видел и знал, я задал ему вопрос: — был ли у него корреспондент француз?
— Да, он хотел поделиться своим интервью со мной со своими коллегами, так ли я понял? — обратился он к Аладьину.
— Да, Лавр Георгиевич, — подтвердил тот.
— Ну что у вас есть, Хан, вручили ли вы мое письмо Духонину?
Ответив ему утвердительно, я хотел сообщить ему о том, что говорят англичане, но стук в дверь помешал мне.
Дверь приоткрылась раньше, чем Верховный оказал «Да», и на пороге показалась полная фигура Деникина, произнесшего:
— Я думал, вас нет. Можно?
Деникин вошел в комнату в сопровождении какого-то офицера Ген. Штаба. Я вышел.
После того, как Деникин кончил свое посещение, я снова вошел к Верховному, чтобы попросить его разрешения на выезд в Могилев. Когда я вошел, то Верховный стоял у окна спиной ко мне, глядя на тюремный двор. Одна рука в кармане брюк, а другой он теребил подборок. Медленно вернулся он ко мне, смотря безразличным взором, углубленный в свои думы. Я стал около двери, не смея мешать ему.
Глубокий вздох, и потом, не отделяясь от окна, обращается ко мне:
— Хан, посмотрите, сколько птиц налетело! Посмотрите, сколько их на земле и на деревьях. Смотрите, Родионов старается их ловить.
— Ваше высокопревосходительство, они собирают крошки от обеденного стола, их выбрасывают в это место, и они поэтому инстинктивно ловят время обеда и прилетают сюда, — ответил я.
— А! Да! — протянул он и подошел к столу.
— Ваше высокопревосходительство, иностранцы уже отбыли. Они уехали с неизгладимым впечатлением и восторгом от Текинцев, которые доказали на деле, что они в самом деле Текинцы, — сказал я, вызывая его на разговор.
— Хан, они очень наивны, или хотят это показать для отвода нашего внимания. Знаете, Хан, какой вопрос мне задал француз? — «Мосье женераль, а какая ваша идея в случае смены Керенского?» — «А кто, по вашему, его сменит?» — спросил я, — «Но — тот же народ, сменивший Царя…» — «Моя идея служить народу». — «А если большевики?» — «Большевики не народ. Это кучка интернационалистов, желающих захватить власть, обмануть русский народ, обратить его в рабство. Я пойду против этой кучки».
Кто-то постучал в дверь, и над разговор был прерван. Вошел Аладьин с какой-то бумагой в руке.
— А, готово, — сказал Верховный и, взяв бумагу из рук Аладьина, долго просматривал ее, спрашивая что-то у Аладьина, смотревшего в бумагу через плечо Верховного, потом вложил ее в конверт, заранее приготовленный Аладьиным, затем, сняв свое кольцо и приложив на капающий сургуч, поднос его к глазам, чтобы убедиться в ясности печати. После этого он вручил письмо мне, говоря:
— Хан, пожалуйста вручите это письмо ген. Бартеру, главе английской миссии. А.Ф., мне кажется, иностранцы чуют неблагонадежное положение Керенского, — сказал он, обращаясь к Аладьину.
— Он слетит, иного выхода для него нет, Лавр Георгиевич.
— Боже мой, до чего он довел Россию! — и тут же, глядя на меня, добавил: — Хан, пожалуйста, передайте Кюгельгену, чтобы он вместе с Ураз Сердаром явились сюда. Ну, с Богом, Хан, — сказал он и пожал мне руку.
— Дай Боже, чтобы свержение Керенского произошло после нашего ухода отсюда, Лавр Георгиевич, — долетели до меня слова Аладьина, когда они оба вышли и отправились в столовую. Верховный очень редко появлялся в общей столовой, получая в своей комнате обед, сервированный Реджебом Тельгиевым, своим вестовым и денщиком, состоящим в этой должности со дня заключения Великого Бояра.
Полк. Эдвардс принимает меня очень любезно. Принимая от меня письмо Верховного, тщательно, через увеличительное стекло рассматривает печать, сравнивая ее с прежней печатью.
Разговор велся по-английски.
— Садитесь, пожалуйста, Хан!
Я сажусь.
— Генерала здесь нет, он с Деникиным. Как генерал Корнилов?
— Все очень хорошо, спасибо.
— Вы хотите ответ сейчас же или зайдете потом? — говорит Эдвардс.
Я отвечаю незнанием важности письма Верховного.
— Все-таки я не понял и не понимаю, почему ген. Корнилов арестован. Какая цель Керенского держать генералов в арестном доме? — раздастся голос из угла комнаты сидевшего за столом английского офицера.
— Это длинная история, — бросает Эдвардс. — Какая идея генерала Корнилова?
Я говорю, что ген. Корнилов против большевиков, если они возьмут власть в свои руки.
— Почему?
— Потому что они интернационалисты и опасны не только для России, но и для всего мира, — говорю я.
— Они не представляют опасности для нас. Мы давно в нашей лаборатории изучаем бациллы Ленина, — говорит тот же голос. Эдвардс улыбается, пишет что-то.
— Будет ли оказана поддержка генералу Корнилову в случае его выступления против большевиков? — спрашиваю я.
— Очень трудно, почти невозможно. Наша рабочая партия против этого, — отвечает полк. Эдвардс.
«Предатели и торгаши! Обманутая, униженная и оскорбленная моя великая Родина Русь!» — думаю я и прошу разрешения удалиться.
Мне очень хотелось бы встретиться теперь с этим высокопарным, надменным и гордым британцем и спросить его о Ленинских бациллах, которые они, цивилизованные и культурные англичане, в 1918 году хотели изучать при помощи микроскопа.
В 1962 году эти бациллы почти слопали того страшного, рычавшего на весь мир английского льва, не оставив ему для самозащиты ни когтей, ни зубов, и угрожают его короне, которая тоже чуть-чуть держится, чтобы не слететь в бездонную пропасть!
Придет день, когда все недруги, оскорблявшие и унижавшие нашу родину Русь, пойдут, прося прощения, и этот день недалек, и имя его Возмездие.
За добро добром, а зло дважды будем платить.

Хан Хаджиев

_____________________

ПОНРАВИЛАСЬ КНИГА?

ПОДДЕРЖИ ИЗДАТЕЛЬСТВО!

Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689 (Елена Владимировна С.)
Яндекс-деньги: 41001639043436
Пайпэл: rys-arhipelag@yandex.ru

ВЫ ТАКЖЕ ОЧЕНЬ ПОДДЕРЖИТЕ НАС, ПОДПИСАВШИСЬ НА НАШ КАНАЛ В БАСТИОНЕ!

https://bastyon.com/strategiabeloyrossii

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s