Вечер, приуроченный к 5-летию памяти олимпийского чемпиона, писателя, общественного деятеля Юрия Петровича Власова прошел в московской книжной лавке "Кириллица". В вечере приняли участие писатель, автор книги "Атлет духа. Юрий Власов" Елена Семенова, режиссер-документалист Виктор Правдюк, доктор политических наук Андрей Савельев, руководитель московского отделения РИД Павел Васильев, историк и педагог Михаил Соловьев, композитор и поэт Виктор Дзансолов, певица Светлана Дзансолова.

Книгу "Атлет духа" и другие наши книги можно приобрести в лавке КИРИЛЛИЦА (89773103053)
магазине ОЗОН
и в нашей ВК-ЛАВКЕ
https://vk.com/market-128219689?screen=group

Поддержать наши проекты:
Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733
Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689
Яндекс-деньги: 41001639043436
 

История взаимоотношений России и Америки подобна маятнику. В разные периоды эти связи переживали и стремительные взлеты, и глубокие падения. Достаточно вспомнить роль США в сталинской индустриализации 1930-х годов, совместное участие обоих государств в антигитлеровской коалиции, жестокое противостояние двух держав в период «холодной войны (вновь обернувшееся разрядкой и сотрудничеством в середине 1970-х), а также новое обострение, вызванное действиями правительства США в наше время.

Одним из эпизодов, несомненно, полезного взаимодействия сторон была продовольственная помощь Америки населению Советской России во время масштабного и страшного голода 1922 года. Что бы ни писали впоследствии о деятельности АРА советские журналисты и историки, факт, что та помощь спасла от лютой голодной смерти миллионы жизней наших соотечественников, в первую очередь детей, невозможно отрицать. И сегодня, когда в отношениях наших стран вновь обозначились признаки потепления, хоть и крайне неустойчивые, самое время вспомнить про тот положительный опыт.

Белое движение и масштабная крестьянская война, самыми яркими проявлениями которой стали Тамбовское и Кронштадтское восстания 1920-1921 гг., вынудили большевиков ослабить нажим социального эксперимента под названием «военный коммунизм». В сущности, тот эксперимент был не временной и чрезвычайной мерой, вызванной обстоятельствами гражданской войны и сопутствующей ей хозяйственной разрухи. Он явился краеугольным камнем ленинского плана построения нового общества, где главным средством принуждения стала бы хлебная карточка, которая «посильнее гильотины» (Ленин В.И. ПСС, изд. 5-е, т. 34, с. 310).

Когда же столь сомнительный социальный опыт потерпел фиаско, по настоянию того же Ленина, в ком парадоксальным образом сочетались узкое теоретическое доктринерство и политический прагматизм, была провозглашена «новая экономическая политика». (На деле это был частичный возврат к нормальной жизни, бывшей «при царе» – к раскрепощенному труду земледельца, частной инициативе, свободной торговле).

Но НЭП не наступил по взмаху волшебной палочки. Для оживления экономики требовалось время. Инерция казарменного коммунизма была велика. В 1921 г. она проявилась в виде сокращения крестьянских посевов, что в сущности было формой саботажа земледельческого сословия, его ответом на открытый и теоретически обоснованный грабеж в виде продразверстки. Положение усугубила жестокая засуха, обрушившаяся на хлебородные районы РСФСР и, прежде всего, Поволжье, летом 1921 года. Все это вылилось в свирепый голод, охвативший от 15 до 22 млн человек. Забегая вперед укажем, что в тот период от голодной смерти погибло 5-8 млн чел.

Для организации помощи голодающим была создана центральная комиссия при ВЦИК во главе с М.И. Калининым, которая вела сбор продуктов питания, одежды, медикаментов. Но ее возможности были ограничены, и Совнарком обратился за поддержкой к общественности зарубежных государств. Одновременно помочь голодающим взялись Русская православная церковь, общественные круги Советской России. Их усилиями был организован общественный комитет помощи голодающим, так называемый «Помгол», куда вошли видные деятели науки и культуры. Самой мощной из зарубежных структур стала АРА – «Американская организация помощи».

Летом 1922 г. работу АРА в России вели 199 граждан США и свыше 100 тысяч местных сотрудников. Ее вклад в борьбу с голодом в СССР многократно превысил масштабы и результаты работы официальной комиссии помощи голодающим.

Одной из наиболее пострадавших от голода губерний стала Симбирская, на примере которой мы и покажем характер и размеры деятельности АРА по оказанию помощи голодающему населению РСФСР. Эта деятельность отложилась в документах, хранящихся ныне в Государственном архиве Нижегородского области в городе Арзамасе.

Осенью 1921 г. в Симбирской губернии голодало не менее полумиллиона человек. В письме, адресованном членам Нижегородского губернского комитета помощи голодающим, председатель Симбирского губисполкома Рихард Рейн сообщал, что голодная смерть грозит десяткам тысяч детей. Сотни детей подбрасываются родителями, которые не в силах уберечь их от гибели. В июле из-за отсутствия ресурсов отменены детские продуктовые карточки. В сентябре закрылись детские столовые, сады и ясли. В письме звучал отчаянный призыв о помощи.

Голодал и Курмышский уезд. Летом 1922 г. здесь был образован «Курмышский уездный комитет Американской администрации помощи». В его заседаниях, проходивших в доме Остолопова на улице Мартьянова, участвовали председатель А.А. Курощенко, агроном Н.Н. Никифоров, учитель Н.Н. Назаров, врачи И.И. Силантьев и В.Л. Марсальский.

Центральный склад для хранения и распределения продуктов был устроен при железнодорожной станции Пильна. На местах были созданы волостные комитеты. Курмышский район находился в ведении Казанского района АРА, включавшего в себя помимо Казанской отдельные уезды Вятской, Пермской и Симбирской губерний и части Марийской и Чувашской областей. Всю работу в районе координировала Казанская главная контора, возглавляемая молодым ученым, специалистом по питанию Джоном Бойдом Орром (1880-1971). Первые поезда с продовольствием стали прибывать в Казань уже в сентябре 1921 года, тогда же на подведомственной территории открылись первые столовые.

К ноябрю 1922 г. по ордерам Курмышского уездного комитета АРА голодающему населению со склада в Пильне было отгружено 52519 пудов различных продуктов питания. Их наименование и количество приводятся в следующей таблице.

№ п/п              Наименование, тара              Единиц тары              Количество в пудах

1              Мука, в мешках              6618              25196

2              Бобы, мешки              177              486

3              Рис, мешки              633              1733

4              Кукурузная крупа, мешки              2750              10159

5              Сало, бочки              169              1675

6              Хлопковое масло, бочки              37              373

7              Молоко, ящики/банки              6273/300432              8825

8              Сахар, мешки              1176              3104

9              Какао, ящики              144              968

Отпущенные продукты исчислялись в пайках и распределялись главным образом по столовым, детским домам, больницам. В списки на питание включались и наиболее нуждающиеся взрослые. В главную контору направлялись подробные отчеты о расходовании пайков и количестве стоящего на довольствии населения. Согласно такому отчету, с 25 ноября по 26 декабря 1922 г. в Курмыше питались 620 детей, 24 матери, 254 ребенка в детдомах, 65 пациентов больниц, 10 членов технического персонала, всего – 973 человека. За указанный период на их питание было израсходовано свыше 56 пудов муки, 26 пудов кукурузной крупы, 6 пудов жиров, 20 пудов молока, 10 пудов сахару, 3 пуда и 34 фунта какао. Такая же работа велась в 22 селениях. В Мурзицкой волости было открыто 5 столовых, в Бахаревской, Теплостанской, при Медянском селькоме – по 4, в Каменской – 3, в Деяновской, Ждановской – по 2, в Бортсурманской и Языковской – по 1. Всего в 33 столовых питалось 11493 человека, в том числе 10602 ребенка.

Техническим персоналом в отчете именовались работники аппарата уездного комитета АРА, в состав которого входили уполномоченный А.А. Курощенко, директор В.Ф. Шилов, делопроизводитель А.П. Савин, бухгалтер А.П. Кузмичев, завскладом В.Ф. Бобков, а также два инспектора, курьер, машинистка и помзавскладом. Осенью 1922 г. месячный паек каждого из них состоял из 1 пуда 14 фунтов муки, 28 фунтов риса, 9 фунтов жиров, 11 фунтов сахара, 3,3 фунтов какао, 10 банок молока и 8 кусков мыла. Можно предположить, что такие же пайки полагались и персоналу местных комитетов.

Между тем ресурсы были не безграничны. На заседании уездного комитета АРА, состоявшемся 30 декабря 1922 г. под председательством А.П. Кузьмичева, был одобрен план питания на январь в количестве 10000 пайков. Постановили: снять с селений Жданово, Знаменское, Митин Враг и Петрякса по 25, а с Кочетовки и Собачьего Острова – по 50 пайков, открыв за счет этого дополнительно одну столовую на 75 пайков в Балеевке и Коптевой, одну столовую на 75 пайков в Куликовке и Ивановке и одну столовую на 50 пайков в Беловке, объединив ее с Тимофеевкой. Ввиду нехватки назначенного главной конторой количества продуктов объем поставок в уезд с 1 марта был увеличен до 19000 пайков, то есть почти вдвое.

АРА поставляла не только продовольствие, но и другие предметы первой необходимости. К 22 ноября 1922 г. на центральный склад Курмышского комитета в Пильне поступило 1758 пар обуви, 7323 пар чулок, 860 пальто для девочек, 643 костюма для мальчиков, 50 платьев (блузок), 160 приборов для шитья. Все это предназначалось наиболее нуждающимся. На заседании 24 мая 1923 г. постановлено выделить на детей, питающихся в столовых АРА в селениях Можаров Майдан 200 пар обуви и чулок, в Бортсурманах и Теплом Стане – по 100, в Деянове и Бахметьевке – по 40, в Беловке и Романовке – по 30 пар.

Вскоре программа АРА в Советской России была свернута. За два года ее усилиями были открыты представительства в 38 губерниях РСФСР, ввезено 36 миллионов пудов продовольствия, медикаментов и одежды стоимостью 136 млн золотых рублей, открыто 15 тысяч столовых, в которых питалось свыше 10 млн голодающих. Последние протоколы заседаний Курмышского комитета АРА датированы июлем 1923 года.

Автор благодарит арзамасского историка Андрея Васильевича Потороева (1974-2020) за помощь в поиске материала, легшего в основу данной статьи.

Об авторе

Станислав Александрович Смирнов родился в 1950 г. в Нижегородской области. В 1995-2014 гг. журналист газеты «Нижегородская правда», ведущий авторской страницы «Отчина». Автор и составитель 15 книг по истории края. Удостоен Грамоты ВООПИК, Премии г. Нижнего Новгорода и др., действительный член 3-х научных обществ. Член Попечительского совета и представитель Русского просветительского общества им. Императора Александра III в Нижегородской области.

Русская Стратегия

/Из уже забываемого прошлого/.

Это был 27-и год. Генерал Кутепов приказал мне прибыть утром на маленький парижский вокзал «Итали», откуда шли местные поезда в окрестности Парижа и сопровождать Фельдмаршала Маннергейма, прибывшего из Гельсингфорса, к Великому Князю Николаю Николаевичу. Точно прибыв на вокзал, я вскоре увидел выходящего из автомобиля Фельдмаршала, представился ему и вскоре мы сели в поезд, который шел в Сантени около 20 минут. На станции нас ожидал небольшой автомобиль, которым управлял дроздовец полковник Самуэлов.

Прибыли в Шуаньи /небольшой замок в 4-5 километрах от станции/, где нас встретили находившиеся при Вел. Князе бароны Сталь и Вольф, а в самом замке внизу у лестницы сам Великий Князь, который сразу же пригласил Фельдмаршала пройти в Его кабинет.

Я сразу же отправился во флигель, где жила группа офицеров-дроздовцев под командой полк. Ягубова и там, в разговоре с ними, провел несколько часов. Около часа дня за мною пришел барон Вольф, пригласивши меня в замок на завтрак, За обеденным столом были, кроме Вел. Князя и Фельдмаршала, Великая Княгиня Анастасия Николаевна, бароны Сталь и Вольф и доктор Вел. Князя. Разговоры шли общего характера но я помню, что когда говорили о партизанской войне в районе Осиповичей /Белоруссия/ и Вел. Князь не мог вспомнить названий некоторых мест, я, зная этот район, позволил себе Ему напомнить, как помню сейчас, Шадов, Лаба, Поневеж…

Свидание В. Кн. и барона Маннергейма закончилось потом около 6 часов дня и был подан автомобиль доставивший нас на станцию, откуда около половины 7-го, мы отправились поездом в Париж.

Во время пути Барон Маннергейм расспрашивал меня о русской эмиграции в Париже. По прибытии в Париж, он пригласил меня в такси; остановились мы на площади Мадлен и там он меня пригласил в кафэ, где мы и просидели около часа, продолжая беседу. Наконец. я позволил себе спросить его, где он остановился, -оказалось, что совсем близко в знаменитом отеле Крийон.

«Вы не спешите никуда, капитан». Никак нет, Ваше Высокопревосходительство. — «Ну тогда пойдем скромно поужинаем».

И мы отправились пешком совсем близко в знаменитый ресторан Ларю. Очевидно Маннергейма там знали, так как встретил его «метр д-отель с почетом и сразу же сопроводил нас к столу с 4 креслами и на одном из них я заметил золотую дощечку с надписью на франц. языке, о том, что это кресло Вел. Князя Владимира Александровича, барон Маннергейм сказал, что он в далекое уже время в прошлом сопровождал сюда Вел. Князя.

Ужин был замечательный. Много говорили о прошлой России и надеялись на ее восстановление.

Поздно вечером ужин кончился и я, проводивши Фельдмаршала в его гостиницу /совсем близко/ отправился к себе домой, переживая все впечатление от этой редкой встречи.

Василий Орехов

№651

Дорогие единомышленники! В этом году легендарный белогвардейский журнал-долгожитель «ЧАСОВОЙ» отмечает 95-летие. К этой дате мы запускаем проект перевода избранных материалов издания в печатный формат с тем, чтобы в дальнейшем
— сделать их общедоступными для ознакомления в интернете
— издать часть из них отдельной книгой
Материалы, нуждающиеся в переводе в текстовый формат, отобраны. Это очерки и по актуальной проблеме украинского сепаратизма и планов расчленения России, и по истории Белой борьбы и Великой войны, и по русской национальной идеологии, и по другим не теряющим для нашей современности интереса вопросам.
Материалы на данный момент наличествуют лишь в отсканированном (не распознанном) виде. При автоматическом переводе в текстовый формат выходит «абракадабра», которую надо частично чистить, частично расшифровывать. Поэтому НАМ ОЧЕНЬ НУЖНЫ ДОБРОВОЛЬЦЫ, которые не пожалели бы для БЛАГОГО РУССКОГО ДЕЛА некоторого количества времени (по возможности) и взяли бы на себя труд перепечатки или чистки-расшифровки отобранных статей. Статьи для работы из общего списка можно выбирать самостоятельно.
Добровольцев просим писать в личные сообщения группы или на е-мэйл:
https://vk.com/rysstrategia
rys-arhipelag@yandex.ru

Наша книжная лавка

^{Моральный релятивизм и мораль фанатиков. Революционная целесообразность и личная совесть. Право на преступление.}

   Тяжкие преступления, которыми запятнал себя Сталин и его соратники, достаточно известны. К ним вполне примёнимо обозначение созданное для гитлеровского национал-социализма: преступления против человечности.
   Объяснять их личными свойствами И. В. Сталина, однако, так же неверно, как сваливать ответственность за преступления немецких национал-социалистов на личность Адольфа Гитлера. Преступный характер сталинской диктатуры — закономерное следствие развития марксизма-ленинизма и, прежде всего, марксистско-ленинской этики, этого плода противоречий, как внутри коммунистической теории, так и между этой теорией и практикой.
   В резком противоречии с моральным релятивизмом марксистской теории, пафос первоначального коммунизма был пафосом самоотвержения и жертвенности. Он был /несом стремлением добиться поставленной цели чего бы это ни стоило. В благости этой цели не было никаких сомнений. Безусловно искренний пафос «Коммунистического манифеста» был пафосом освобождающего преображения ненавистной его творцам капиталистической действительности.
   Самоотверженность зачинателей коммунистического движения и на Западе и в России была нравственно полноценной. Первые коммунисты и там и здесь не искали ничего для себя и готовы были пожертвовать всем ради торжества революции. Они были фанатиками и их мораль была прежде всего моралью фанатиков.
   Моральный релятивизм, черным по белому записанный в марксистских книгах, никогда не воспринимался всерьез служителями коммунистической идеи. Их мораль исходила не из рационалистических, наукообразных положений исповедуемой ими теории, а из ее революционного пафоса, из ее верообразных утопических элементов.
   Уже в «Коммунистическом манифесте», как только речь заходит о пролетариате и той правде, которую он несет миру, понятие правды абсолютизируется. Уже Маркс и Энгельс дают почувствовать, что во всей домарксовой истории человеческого рода истина была относительной, но лишь до тех пор, пока человечество не станет на дорогу коммунизма.
   «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» — вот, как мы знаем, первый догмат, установленный Лениным и положивший начало современной коммунистической псевдо-религии. Формальное утверждение этого догмата было бы невозможно, если бы он не был эмоционально уже утвержден в пафосе тогдашнего коммунизма, в морали коммунистической идеи. Маркс и Энгельс еще любили говорить об относительности истины. Ленин догматизировал абсолютность коммунистической правды, совершенно соответственно содержащемуся в ней революционному пафосу.
   Моральный релятивизм марксистской теории, отказ от общечеловеческой морали и признание нравственности одной из форм общественного сознания, проявлением классовых интересов при определенных исторических условиях, с самого начала был ограниченным. Марксизм проповедовал относительность морали для всех классов, кроме революционного пролетариата. Мораль последнего с самого начала была принята за абсолютную, потому что царство коммунизма может быть построено только революционным пролетариатом и это царство в иерархии этических ценностей является ценностью абсолютной, подобно раю в мусульманской и христианской религиях. Даже ранние марксисты только в сознании исповедовали моральный релятивизм, бессознательно уже они были моральными абсолютистами.
   Убежденный коммунист верил в истинность своей идеи с неменьшим пафосом, чем верил в Коран правоверный мусульманин эпохи расцвета ислама. Здесь находим мы то же разделение на верных и неверных, на пролетариев по происхождению и по духу и на буржуа по происхождению и по духу, то же стремление вести священную войну против неверных.
   В этом фанатизме была только одна, свойственная, впрочем, и всякому фанатизму, нравственно достойная черта — преданность своей идее, готовность пожертвовать собой во имя идеи.
   Хотя сами коммунисты и отрицали верообразность своей убежденности, но по существу своему коммунизм входил в души своих последователей как новая ортодоксальная религия, которая призвана заменить христианство. Главный источник силы тогдашнего революционного движения лежал в вере одушевлявшей его адептов. Но в этой фанатической вере таился и главный источник будущей аморальности. Ибо ради окончательной победы своей идеи коммунист был готов не только на жертву, но и на преступление. Он относился с совершенным пренебрежением к созданным в течение веков моральным принципам, к правам человека, к верности данному слову, к свободе совести, к ценности человеческой жизни… Сравнение с исламом здесь становится невыгодным для коммунизма. Последовательному коммунисту с самого начала незнакомо уважение к противнику; и он с самого начала не признавал даже минимума общечеловеческой морали. Отрицание общечеловеческих ценностей очень скоро приняло форму своего рода «принципа вседозволенности», принципиальной безжалостности. Для последовательного коммуниста начала революции совершить кражу, убийство, предательство было только вопросом целесообразности, не означало никакого нарушения нравственного закона, существование которого он, опираясь на материализм и релятивизм марксовой теории, решительно отрицал.
   Склонность зачинателей большевизма к нравственной вседозволенности происходила, однако, не из своекорыстия, а опять-таки из фанатизма. Преступление, совершаемое в интересах революции просто не считалось ими за преступление, тем более, что они чувствовали за собой достаточно своих единомышленников, которые одобряли их поведение и готовы были содействовать ему. Коммунистическая мораль того времени не прощала только одного: измены Делу Революции. Убежденный коммунист тех дней привык подчинять свою совесть предмету своего служения и потому все больше и больше терял чувство нравственной ответственности.
   Этика раннего коммунизма может быть поэтому обозначена, как этика «революционной целесообразности», причем понятие «революционной целесообразности», то есть полезности в достижении целей революции» по мере внутреннего становления большевизма стало все определеннее расшифровываться как укрепление диктатуры пролетариата. Именно это определение, а не подсказанное марксистской доктриной определение коммунистической этики как одного из видов коллективного утилитаризма отражает ее существо, ибо оно сразу выводит нас на главную дорогу ее дальнейшего развития.
   Экономические ценности в первоначальном марксизме претендовали на центральное положение, так как политика по марксистской доктрине лишь оформляет тенденции развития производительных сил.
   Но практика очень скоро показала большевикам, что для успеха их дела отнюдь не следует считаться с наличным состоянием производительных сил. Достаточно вспомнить о революции в России, одной из наиболее отсталых в экономическом отношении европейских стран. Главное различие между ленинизмом-сталинизмом и классическим марксизмом состоит как раз в примате политики над экономикой. «Без низвержения устарелого политического режима дальнейшее развитие производительных сил, экономических основ общества, невозможно. Поэтому вопрос власти, политической власти есть основной вопрос всякой революции». «Политика есть концентрированное выражение экономики». «Политика не может не иметь преимущества перед экономикой». (Ленин).
   Но политика есть прежде всего стремление к организованной власти над людьми. Соответственно этому уже ленинский большевизм преисполнен волей к власти, и этика его стала этикой абсолютного властвования. Повторяем, даже в условных терминах коммунистической фразеологии, определение «этика революционной целесообразности» для марксизма в действии, то есть для большевизма, существеннее чем прежнее определение марксистской этики как «коллективного утилитаризма». Ибо то, что приближает торжество нужно для блага рабочего социализма, а не то, что класса, а тем паче для его сегодняшних потребностей соответствует ленинскому пониманию нравственности.
   Такое положение есть результат той смены верховной ценности, которая характеризует развитие большевизма от раннего его этапа к современному сталинскому. Воодушевлявшая первоначально коммунистов идея коммуны, грядущего бесклассового общества, послужила как бы трамплином для этой подмены, ибо именно пафос раннего большевизма, его стремление создать коммунистическое общество чего бы это ни стоило, открыл двери для той этики вседозволенности, которая одна только вполне соответствует сталинской воле к тотальному властвованию и активной несвободе.

 «Цель оправдывает средства» — гениальная формулировка Макиавелли нигде не употреблялась большевиками (для основоположников большевизма она была связана с абсолютизмом и фидеизмом), но именно она является уже при Ленине неписаной нормой их поведения. Наличие своего рода «принципа вседозволенности» пронизывает собой всю ленинскую и сталинскую практику, для которой теоретические формулировки служат, как мы уже знаем, либо полезной фикцией, либо своеобразным шифром. «Принцип вседозволенности» зашифрован ленинскими фразами об «издержках революции», оправдываемых «революционной целесообразностью», то есть полезностью для достижения цели.
   Принцип вседозволенности во имя революционной целесообразности очень скоро придал коммунистической морали еще один ее существенный признак — категорический характер и максимализм ее требований, который ясно чувствуется уже у Маркса и составляет затем основу ленинской позиции на втором съезде РСДРП, то есть у колыбели большевизма. Он выразился тогда в требовании, чтобы каждый член партии активно участвовал в работе на революцию, безоговорочно выполняя указания руководства партии. Этот максимализм, моральное содержание которого постепенно стало принимать все более и более фиктивный характер, играет и теперь огромную роль, выражаясь в требовании стопроцентной преданности делу Ленина-Сталина, в культе перегруженности, в перевыполнении всякого рода плановых заданий, в необычайных, требующих сверхчеловеческих сил «достижениях» и, наконец, в той беспощадности (отнюдь не фиктивной), с которой сталинская власть относится как к своим врагам, так и своим служителям.
   Полный отказ от каких бы то ни было этических норм по отношению к противнику и к «чужим» совершенно естественно привел к отказу от этических норм и по отношению к «своим». Требования руководства к членам партии приняли постепенно императивный характер. Личная совесть партийца должна была замолчать, когда заговорило полным голосом партийное руководство.
   Принцип вседозволенности для рядового члена партии оказался на практике приказом безоговорочно выполнять требования руководства. В порядке выполнения этих требований (такое положение вещей вошло в полную силу уже только после революции) члену партии дозволяется любое нарушение как нравственных, так и правовых норм, но дозволяется оно лишь в порядке выполнения требований руководства. Уклонение от этих требований, это как раз единственное, что ему не дозволено. Указания партийного руководства становятся на место нравственных норм и личной совести, рассматриваемых как «пережитки капитализма в сознании».
   Руководство партии берет на себя установление должного и недолжного, революционно целесообразного и «играющего на руку классовому врагу». Беспрекословное выполнение его решений — вот единственное реальное требование коммунистической партийной морали.
   Специфически мессианский характер коммунистической идеи, требовавший безоговорочного принесения прошлого и настоящего в жертву будущему, первоначально лежал в одушевлении грядущим блаженным «царством свободы», но с развитием большевизма постепенно застыл в форме слепого исполнения «указаний товарища Сталина», который один во всей вселенной, обладает ныне способностью безошибочного определения должного и недолжного.
   Сказанное дает нам уже основание сделать вывод: уже мораль коммунистической идеи представляла собой с формальной стороны подобие теономной морали, которая требует подчинения Божьей воле, даже если эта воля требует от человека невозможного. Христианское утверждение «невозможное для человека возможно для Бога» находит соответствующее выражение у коммунистов — «нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики».
   Коммунизм, как мы уже знаем, по своей природе верообразен, отсюда и мораль его с самого начала обнаруживает своеобразные черты лицемерного сходства с религиозной моралью. Но мы уже знаем также, что не следует проводить эту параллель слишком далеко, потому что в коммунизме отсутствует основной мотив всякой религии — вера в иной мир и чувство ответственности перед этим миром. И все же, повторяем, этика большевизма, особенно в раннем периоде его становления, имеет точку соприкосновения с религиозной этикой, точнее с этикой того типа религиозного фанатизма, который прикрывает как раз сомнение в вере, если не прямо неверие.
   Грань между первоначальной этикой коммунистической идеи и этикой позднейшего сталинизма здесь проходит совершенно ясно: в коммунистическую идею можно было верить; в современную догматику верить уже совершенно невозможно. Мораль современного большевизма есть не что иное, как лицемерная имитация фанатизма. Она подобна теономной морали, но подобие это лицемерно и не может пойти дальше формы.
   Как с точки зрения раннего, так и с точки зрения позднего большевизма нравственно достойно то, что «революционно целесообразно». Но если суждение о том, что целесообразно и что нецелесообразно у фанатика коммунистической идеи осуществлялось личной совестью, то для современного большевика «революционная целесообразность» устанавливается в Политбюро ЦК ВКП(б) и в форме «указаний партии, правительства и. лично товарища Сталина» «спускаются» к нему для беспрекословного проведения в жизнь, независимо от того, что говорит ему совесть. Личный совестный акт, еще живой для служителей коммунистической идеи, упраздняется для члена сталинской партии. Искренний энтузиазм строителей нового мира подменяется казенной имитацией восторженного согласия с полученными указаниями.
   Стремление к построению нового мира и к созданию нового человека, свободного от «пережитков капитализма в сознании», уже у Маркса соединено со стремлением уничтожить капиталистический мир и переделать человечество, не останавливаясь перед полным искоренением классово чуждых элементов. Можно смело сказать, что большевизм с самого начала был больше устремлен к уничтожению старого мира, чем воодушевлен пафосом построения новой культуры, контуры которой были большевикам того времени крайне неясны.
   Призыв к революции, хотя бы во имя строительства нового мира, есть уже призыв к разрушению, ибо в момент революционного взрыва страсть к разрушению безусловно сильнее, чем вОля к созиданию. Обозначение коммунизма, как «евангелия нененависти» — больше, чем литературное преувеличение. Ибо, что такое призыв к революции, как не объявление войны всей «буржуазной» культуре? Причем объявление войны тотальной, когда «классово чуждые» пролетариату элементы должны быть лишены всех их социальных, политических, экономических, культурных функций, вполне обезоружены и полностью искоренены. Коммунистическая теория в этом пункте является лишь зашифрованным выражением большевистской практики; если выбросить из нее превращенные в фикции понятия пролетариата, буржуазии, классовой борьбы, революционности, построения социализма и т. п., пафос ненависти обнаруживается совершенно ясно как основная нравственная сила большевизма, присутствие которой сказывается уже в «Коммунистическом манифесте». От «экспроприации экспроприаторов» Маркса до «грабь награбленное» Ленина только один, вполне естественный и вовсе не широкий шаг. Следующий шаг от фанатического энтузиазма ленинской ненависти к холодному и систематическому сталинскому террору есть только логическое следствие. Как бы далеко ни ушла практика Сталина от теории Маркса, разница не так велика, как это может порой казаться.
   Как Раскольников по своей совести присвоил себе право на убийство старухи-ростовщицы, так и большевики присвоили себе право на ликвидацию буржуазии, а затем и кулака «как класса», или, в расшифрованной форме, право на уничтожение всего небольшевистского. Право на преступление — основополагающий принцип большевистской нравственности, к которому нам, в силу его огромного практического значения, еще предстоит вернуться.
   Борьба между пролетариатом и буржуазией, согласно марксистской теории носит тотальный характер. Это борьба — не на жизнь, а на смерть. Эта борьба может кончиться только уничтожением одного из противников. Если марксизм и не отрицал великих заслуг капиталистической культуры, то в процессе борьбы между пролетариатом и буржуазией, то по ленинской догме вся правда находится на стороне пролетариата. Первоначально из этого положения возникает двойная мораль, одна по отношению к «своим» (пролетариат), другая по отношению к «чужим», безжалостная только к буржуазии и ко всем общественным группам, которые противостоят революционному пролетариату. Культ этой двойной морали особенно характерен для раннего коммунизма, но держался в большевистской практике по крайней мере до середины тридцатых годов и исчез только с окончательным установлением сталинизма.
   Совершенно так же, как в духе расовой теории нравственно хорошим признается все, что идет на благо «избранной расы», и «низшие расы» должны послужить только объектом для ее господства, вследствие чего по отношению к ним не обязательно соблюдение каких бы то ни было нравственных норм, так же коммунизм стал рассматривать своих противников как людей неполноценных. Если ты «классово чуждый элемент», ты исключен из состава «прогрессивного человечества». И в случае победы коммунизма ты не должен ожидать пощады. Сталинизм может тебя использовать для своих целей. Но как только надобность в тебе миновала, с тобой будет покончено, раз ты «чуждый», а следовательно враждебный элемент.
   Всякая двойная мораль в конечном счете всегда сводится к одному основному положению: «если украдут мою корову, — это плохо, но если я украду чужую корову, — это хорошо». Всякая двойная мораль, если это не мораль примитива, лишена основного признака нравственного закона, его универсальности. Недаром коммунистическая мораль уже в теории есть «классовая мораль» и только в перспективе отдаленного будущего, после ликвидации классовых различий, приобретает общечеловеческий характер. Классики коммунизма принципиально отрицают общечеловеческую мораль, утверждая, что нормы морали обусловлены исторически и каждому общественному классу свойственны особые морально-этические воззрения.
   Это утверждение больше, чем традиционный этический релятивизм, учение об относительности нравственных ценностей. Традиционный этический релятивизм обязывает к терпимости, коммунистическая же мораль с самого начала исполнена принципиальной нетерпимости. Пролетариат есть для нее единственный класс, способный быть носителем истины. Поэтому пролетарская мораль, есть высшая форма морали. Пролетариат (расшифруем: руководство партии) имеет право и даже обязан в ходе своей борьбы переступать через все препятствия и быть безжалостным к противникам; он имеет право преступать любые законы. Марксизм-ленинизм учит, что противоречия могут быть устранены только на пути борьбы. «Чтобы не ошибиться в политике, нужно проводить непримиримую классовую пролетарскую политику» учит в «Кратком курсе», тов. Сталин.
   Двойная мораль, однако, жива и действенна только до тех пор, пока она согрета искренней любовью к «своим». Ранние коммунисты поначалу действительно сочувствовали рабочим и возлагали на них большие надежды. Это сочувствие сменилось равнодушием и даже презрением, как только обнаружилось, что «рабочий класс сам по себе не может пойти дальше тред-юнионизма» (Ленин). Диктатура пролетариата не была и не могла быть осуществлена. Она оказалась фикцией уже в самый момент революции и была подменена диктатурой большевиков над всем населением России, в том числе и над пролетариатом. Пролетарии, особенно после революции, становились большевикам все более и более чужими. Забота о них, проявляемая советской властью в первое десятилетие после революции, там где она не была пустой демагогией, носила характер воспоминания о когда-то живом увлечении.

 То же случилось и с партией. В конце концов для большевистской морали вообще не осталось «своих», и она перестала быть двойной моралью. Одновременно она потеряла последние искры сострадания. Она стала вполне непримиримой и вполне безжалостной.
   Ранние марксисты, в том числе и Плеханов, и Ленин, считали последовательный детерминизм, разрушивший «вздорную побасенку о свободе воли», великой заслугой марксизма. Как и Ленину, ранним большевикам казалось, что в теории человеческих отношений, где до Маркса господствовала случайность, хаос и «так называемая свобода воли», только детерминизм способен навести порядок. Вслед за Марксом и Энгельсом они были убеждены в том, что до вступления в коммунистическое общество человек остается несвободным и только в финале мировой истории предсказывали «скачок из царства необходимости в царство свободы».
   Но динамизм и бескомпромиссность, которые Ленин вложил в большевизм, несовместимы с полным отрицанием свободы воли. И в полемике с Михайловским, именно там, где он именует свободу воли «вздорной побасенкой», Ленин решительно настаивает на нравственной оценке человеческих поступков. Для него «идея детерминизма, устанавливая необходимость человеческих поступков, отвергая вздорную побасенку о свободе воли, нимало не уничтожает ни разума, ни совести человека, ни оценки его действий». К сожалению, Ленин не уточняет, как именно он мыслит себе возможность совести и, очевидно, все-таки нравственной оценки поступка, отвергая при этом «побасенку о свободе воли». Но будучи сам ярко выраженной волевой натурой, Ленин не только в практической деятельности, но и во всем, что им написано, обличал и порицал своих противников и хвалил своих единомышленников, как если бы, совершенно независимо от классовой принадлежности и исторических условий, они могли изменить свое поведение и несут за него ответственность.
   Сталинский диамат находит тут, вполне в духе Ленина, выход в учении об обратном воздействии надстройки на базис, которое в сочетании с учением о мобилизующей и преобразующей роли идей возлагает нравственную ответственность на кого угодно и за что угодно. Индетерминизму в то же время бросается упрек в том, что он делает ответственность непонятной и невозможной, так как свободный человек становится игрушкой случая и собственных прихотей.
   В результате в марксистской философско-партийной литературе уже до революции и особенно в первые годы после революции встречаются такие выражения как «моральная ответственность» и «революционная совесть». С установлением сталинского абсолютизма эта терминология начинает оттесняться на задний план и переосмысливается как «ответственность перед партией». Это весьма характерное изменение терминологии: оно показывает, что ответственность перед партией, как инструментом сталинского руководства упразднила ответственность перед ценностью революции. Иначе говоря, здесь не остается больше места для личной совести, даже в том смысле, в каком ранний большевизм сохранял это понятие. Теперь речь может идти только о партийной совести, точнее о совести исполнителя, а не свободного человека. Остатки совести заменяются страхом. И роль обвиняющей и наказующей совести переходит в функцию карательных органов.
   Но мораль страха не может быть моралью в подлинном смысле слова. Поэтому, строго говоря, в сталинскую эпоху вообще нельзя говорить о моральной ответственности в подлинном смысле слова. Служебный аморализм коммунистической идеи, вседозволенность во имя конечной цели, сменяется аморализмом принципиальным, лишенным и пафоса самоотвержения по отношению к себе, и сострадания по отношению к другим, и личной совести как критерия должного и недолжного.
   Первоначально верообразие убеждений, свойственное носителям коммунистической идеи, было подлинным верообразием. Сочетание фанатической верности с абсолютной беспринципностью, готовностью к жертве и к преступлению, при полном отсутствии своекорыстных мотивов и полном презрении к общепринятым понятиям о добре и зле, создавали, казалось, некий «новый антропологический тип», как его пытался обозначить Бердяев. Тип этот был действительно марксистским. (К нему, очевидно, принадлежал и сам Маркс.) Он отражал в себе основное противоречие научного социализма и очень скоро погиб (и должен был погибнуть), как только это противоречие оказалось лицом к лицу с жизненной практикой. Этика фанатика-бунтаря уступила место этике активного властепоклонника, единственными добродетелями которого являются преданность и бдительность, то есть активная покорность власти.

Приобрести книгу в Озоне и нашей Лавке:

https://vk.com/market-128219689?screen=group

Власов тренировался по своей системе, дорожа формой. Занимался для сохранения ее плаванием и другими видами спорта. Тренироваться предпочитал один, дабы не смущаться достижениями соперников, не отвлекаться на них. Разъяренный тигр на помосте, за его пределами Юрий Петрович обращался добрейшим, отзывчивым и веселым, всем открытым человеком. При этом глубоко принципиальным и нетерпимым ко лжи. Работавший с ним 12 лет Богдасаров свидетельствовал: «Когда меня спрашивают, что более всего привлекательного в Юрии, я отвечаю: «Искренняя человечность, презрение к лжи, притворству, неизменное бескорыстие, высокая культура, жажда к знанию. И Власов не таится, он всегда открыт». Конечно, я восхищался его внешностью, умом, культурой, умением схватывать суть сложного тренировочного процесса, простотой в обращении с товарищами, стремлением помочь любому, кто терпит от несправедливости. В отзывчивости ему трудно найти равных.

…Он сразу откликался на чью-то беду. Помню, накануне чемпионата мира в Вене возникли затруднения с включением в сборную команду Рудольфа Плюкфельдера — немца по национальности. В 1961 году до чрезвычайности обострился вопрос с Берлином. В ЦК КПСС заявили, что в такой обстановке немец Плюкфельдер может «перебежать». Власов много раз ездил на Старую площадь, пока не добился решения вопроса в пользу Плюкфельдера, взяв на себя всю ответственность.

А его хлопоты за Дмитрия Иванова (экс-рекордсмена мира и начинающего спортивного журналиста), который был осужден в Ленинграде в 1961 году за нелепую драку с милицией? Договорились все пойти в ЦК и хлопотать за Иванова. В назначенный час на Старую площадь приехал один Власов. Он и был принят ответственным работником ЦК, результатом чего явился смягченный приговор — всего год заключения с сохранением партийности и студенческого места в МГУ, что являлось по тем временам почти невероятным. Зато Дмитрий Иванович отплатил, написав весной 1993 году всякие пакости о Власове.

…А его выступление на партийном собрании в защиту знаменитого Боброва, которое спасло Всеволода от расправы политработников из Главного политического управления армии? Он их просто разложил на собрании. И опять он выступил один.

А выступление против профессионального спорта опять-таки на объединенном партийном собрании ЦСКА. Это сотни офицеров и почти все — знаменитые чемпионы прошлого или настоящего. Власов в частности сказал, что это преступление против здоровья самих спортсменов, купленных за деньги, а сам этот звездопад медалей — обман общества и бессовестное разбазаривание ресурсов государства, в условиях, когда не только народ, но и школы, дети лишены спортивных залов и бассейнов… Большой спорт пожирает средства от здоровья народа.

А выступление в ЦК ВЛКСМ? Власов выступил на совещании, посвященном задачам спорта. Он сказал о таких вещах в глаза руководителям комсомола и идеологического отдела ЦК КПСС, что сразу после его выступления совещание было закрыто. Никто вообще больше не выступил. Все разошлись в тихом молчании. И что можно было возразить?..

А выступление на совещании работников спортивной печати (его открыл тогда главный идеолог партии Ильичев)? Власов повел речь о газете «Советский спорт» — ее неуважении к спортивному труду, дешевому, порой глумливому стилю репортажей, грязи, которой обычно поливают проигравшего, хотя в прошлом он, как правило, был отличным спортсменом и сделал немало для славы Родины… Это было долгое страстное выступление. Через день главный редактор «Советского спорта» В. Новоскольцев был освобожден от занимаемой должности несмотря на свои прочные связи с номенклатурой…

И сколько я могу еще привести примеров! А ведь Власову было в ту пору всего 25 — 28 лет! Вы только вдумайтесь: ему не было и тридцати! А сколько же политической и гражданской ответственности и зрелости! Он совсем не думал о себе… Ведь все это было тогда, когда говорить было смертельно опасно, причем даже самым известным людям. Пружина возмездия разворачивалась неожиданно, губя без пощады. Правдоискателей исключали из партии (а это кончалось или арестом, или прозябанием, а не жизнью), увольняли из армии, с работы, люди попросту пропадали… Власов знал об этом и, однако, продолжал говорить… А ведь он так же, как и другие, хочет жить.

При всем том, Юра обладал общительнейшим, веселым нравом. Многократный чемпион мира Владимир Стогов говорил мне, что, когда смеется Власов, удержаться и не засмеяться с ним невозможно. А Стогов провел с нами сотни тренировок. Юра был влюблен в жизнь — и это помогало преодолевать препятствия, которые давно бы сломили любого в его возрасте. Ему ведь было всего 21 — 26, когда он тренировался с Володей.

Юра был доверчив до детскости и очень привязывался к людям. Отсюда и его отзывчивость. За ребят он заступался, что называется, с ходу, при любых обстоятельствах. И страха не ведал. Чемпион страны в тяжелом весе по классической борьбе, кажется, Пархоменко, усомнился в храбрости и силе Ломакина. Это было в спортивном зале «Строителя» — штангистский и борцовский залы соседствовали. Трофим уклонился от доказательств силой, а Юра уже через несколько секунд стоял на борцовском ковре. И, конечно же, намертво схватился с Пархоменко (а Юра тогда не был даже призером чемпионатов страны, он только набирал силу). Ему было лет 19 — 20…»

Он никогда и ни перед кем не заискивал, не искал выгоды. Отказался выступить перед Хрущевым и членами политбюро во Дворце вместе с другими спортсменами и артистами, заявив, что он — атлет, а не эстрадный шут. Что желающие всегда могут пойти на соревнования и посмотреть на него, а клоуничать со штангой на сцене — не его ремесло. Все приглашенные спортсмены пришли развлекать правительство. Не пришел, несмотря на все посулы и увещевания, один Власов.

«Власов не работал на номенклатуру, не отстаивал официальные догмы, никогда ни в одной речи или газете не сказал, не написал ни единой строчки во славу Хрущева или Брежнева или вообще что-либо подобное, — свидетельствовал Богдасаров. — Хрущев на большом и пышном банкете в феврале 1964 года вторым предоставил слово Власову (надо признать, к Власову Хрущев питал определенную слабость). Власов ни слова не промолвил о «заслугах генерального секретаря» или «славной КПСС». Он стоял перед залом, за его спиной в полном составе стояли члены политбюро, и говорил о народе, потом и трудами которого только и возможна вся эта жизнь, в том числе и тех, кто находится в зале…»

«Справедливость силы» — так называется одна из книг Юрия Петровича. Его сила — физическая, духовная, нужна ему была, как всем русским богатырям только для одного — защиты правого дела, справедливости, слабых… Русский богатырь — всегда защитник. Это суть его. Суть русского человека в целом.

Сильному и благородному человеку трудно заподозрить подлость и низость в других. Даже если он хорошо знает, на что могут быть способны люди, сколько лжи окружает его, сколь преступна система, пестующая решающие все кадры.

Русского богатыря нельзя победить силой, одолеть в честном поединке. Но всегда можно сокрушить, обойти обманом, которого не заподозрит слишком честное сердце, мерящее других своей меркой. Так и произошло в Токио, где Леонид Жаботинский, понимая, что в честном поединке Власова ему не одолеть, прибег к уловке. В преддверье состязания он вовсю изображал подавленность, сетовал, что покинет большой спорт, и всячески демонстрировал себя «не в форме». Уловка сработала. Вокруг зашептались, что борец «сгорел» и явно «сходит с дистанции». Власов же был в отменной форме и уверен в себе, хотя обычно всегда нервничал перед соревнованиями, всегда боялся «не сдюжить», потерпеть поражение, ощущаемое им как позор. Потому и тренироваться предпочитал один… Но в этот раз Жаботинский все же улучил момент и, подойдя к сопернику в тренировочной, сказал, что победа Юрия несомненна, и он, Леонид, заранее поздравляет его и смиряется со своим вторым местом перед лицом столь достойного противника. Власов был искренне тронут и даже пожалел совсем расклеившегося, как казалось, Жаботинского. Пожалел и позволил себя расслабиться, отработать без «запаса»… Вот, только на помосте, при третьем подходе, соперник, выступавший последним и не показывавший выдающихся результатов при первых двух, неожиданно преобразился и поднял вес, превзошедший власовский… Подходы же Власова уже были исчерпаны. Он мог физически показать больший результат, но уже не имел на это права.

«Считаю, это был обман, — убеждена дочь Власова, Ирина (интервью «Metro»).  — Они жили в одном номере, отец говорил в интервью, что немного расслабился, когда Леонид стал жаловаться на плохое самочувствие. Затем Леонид сказал, мол, давай вообще не будем особо состязаться, возьмём минимальный вес, я сдаюсь… Но как говорил отец, та победа была чистая: «Он толкнул, а я не толкнул». Это спорт. Вот только не знаю, можно ли утверждать, что эта победа была одержана честно, по совести… Ну а как стёкла подсыпают в пуанты? Как струны рвут накануне концерта? Со слов Юрия Петровича, Жаботинский готов был идти по кривой дорожке. Конечно, это был удар по самолюбию, ведь отец был первым во всём. И готовился к Играм серьёзно».

«В Токио, — свидетельствовал Богдасаров, — Власов установил два убедительных мировых рекорда. По сумме действительно поднятых килограммов он ушел далеко вперед Жаботинского — на целых 7,5 кг, набрав с незачетной попыткой 580! — это тогда было никому не под силу, не водилось таких атлетов в мире!! Но, видимо, давно ждали; когда же споткнется этот необыкновенный человек… и дождались. Хотя, повторяю, в Токио Власов был на голову выше Жаботинского. Я никогда не считал и не считаю этот формальный проигрыш за поражение Власова, но правила есть правила. Да, я лишний раз убедился, что и поражение подчас может утверждать высокое человеческое достоинство. Таким было его столкновение с Жаботинским: не волчья повадка, не выслеживание соперника, не мелочное выгадывание, а порыв к великому результату, полная открытость борьбе и людям…»

Для Власова, болезненно воспринимавшего поражения, второе место в Токио стало трагедий. Когда он прилетел в СССР, ему стало плохо. Возвращаясь с олимпийской делегацией, в Хабаровске вице-чемпион вышел из самолета, и его голову сковал сильнейший мозговой спазм. Началась кровавая рвота. Немного придя в себя и почувствовав холод, Юрий Петрович распаковал сумку, надел шерстяной костюм с надписью «СССР» и лег на лавку. Заметивший его уже под вечер прохожий, сжалился и принес крепкого чаю и тонкое солдатское одеяло. В благодарность Власов спорол с костюма буквы и подарил ему. До Москвы «сверхчеловек» добирался уже поездом, заняв деньги на билет в окружном Доме офицеров. Спазмы продолжали терзать его трое суток. А тут ещё весельчак-проводник все предлагал «подсадить блондиночку»:

— Блондинками надо лечить горе. Без промаха бьет лекарство!

А в Москве металась, ничего не зная о муже, жена. «Никто ничего не мог сообщить, да и кому до этого было дело… — вспоминал Юрий Петрович. — Аппарат, который поначалу должен был обслуживать спорт, сегодня с помощью спорта обслуживает себя. Спортсменам все дается ценой нечеловеческих усилий, ценой потери здоровья, ценой унижений, а чиновничество сыто спортом. Оно куда как безбедно живет за чемпионским столом».

В апреле 1967 года Власов возвратил себе мировой рекорд в жиме. А в 1974-м он встретился с Жаботинским. Тот уже не был чемпионом и словоохотливо рассказывал о тренировках, о сыне, о неудачах…

    — Не обижаешься за Токио? — спросил вдруг. — Что поделать? Борьба.

«Я растерялся, что-то забормотал. Жаботинский пересел с дивана на кресло поближе ко мне. И кресло, осев до пола, буквально исчезло под ним», — вспоминал Власов.

Токийская неудача стала для атлета чем-то вроде киплинговского «Акела промахнулся». Для всех многочисленных завистников и врагов наступил долгожданный час, чтобы «прикончить волка-одиночку». Вчерашнего кумира, который, между прочим, занял второе место, чуть-чуть уступив противнику, буквально норовили растоптать. Дошло до того, что чемпион, установивший в том же году в Подольске эпохальные рекорды, был лишен наград за них. Об этом ему объявили на приеме у министра обороны маршала Малиновского. Тогда же ему пришлось покинуть ряды вооруженных сил — без присвоения положенного очередного звания. «…Спровадили без копейки, — констатировал Юрий Петрович. — Если большим чемпионам еще год-два-три оставляли стипендию, то мне ни на один день ее не сохранили, сразу отняли — в 1968 году. Оторвали фотографию на армейском удостоверении — я тогда демобилизовался. Надо было паспорт гражданский получать. Впереди совершенно новая жизнь. Несладко пришлось, я ведь кадровый военный: Суворовское училище окончил, потом Военно-Воздушную академию, год служил в войсках. В литературе я тогда на ногах не стоял, только пытался в журналистике закрепиться. Да, это была трудная пора. А потом целых два десятилетия исступленного труда — почти без возможности напечататься…»

За свой пот и разрушенное здоровье, за медали и поднимаемый престиж Родины советские спортсмены получали гроши. Так, за победу на чемпионате мира 1963 года в Стокгольме Юрий Петрович получил картонный чемодан — главный приз чемпионата… «Никакие награды не способны оплатить вклада Власова в нашу культуру, — утверждал Богдасаров. — Он видел и знал, что его ожидает: забвение. И однако выступал так, будто ему нет сноса и после его одарят целым миром. А у него сейчас нет ни дачи, ни машины, ни достаточных средств для жизни, и он продает единственное свое богатство — библиотеку.

Он служил России. Это и определяло его идеализм. Это идеализм патриота своего народа и Родины… Разве дело в наградах? Господи, какие тогда были награды? За выдающийся рекорд мира — годы труда — платили тысячу рублей, из которых вычитали подоходный налог. На руки спортсмен получал 850 рублей — это уже курам на смех. Власова унизили, предали забвению все, что он сделал для Родины. Это вызвало у него непреодолимое желание расстаться со спортом, и немедленно, сейчас же. Все в спорте казалось ему недостойным, оскорбительным, замешанным на черных чувствах. Он наотрез отказался иметь с этими людьми какое-либо дело. Теперь уже решение об уходе в литературу преобладало над любыми соображениями. Он презирал мирок этих жадных, нечистоплотных чиновников, пресмыкающихся перед сильными и наглыми с подчиненными. Он никогда и никому не позволял обходиться с собой недостойно. Честь, достоинство имели для него первостепенное значение. Они стояли выше любых других соображений, в том числе и благополучия в самом широком понимании этого слова».

«Власов был первым в спорте, рискуя собой, за что и поплатился двумя серьезнейшими операциями на позвоночнике, равными тяжелым боевым ранениям, — отмечал Петр Хлопов. — Около 30 мировых и всесоюзных рекордов за его плечами. Пять раз он был первым на мировых чемпионатах и Олимпийских играх (1959-1964), всего один раз занял второе место.

Я пришел тренироваться в спортивный зал на Ленинградский проспект, 39 в последний год тренировок Власова. Знаю его 26 лет. Последний год его тренировок у меня весь в памяти. Он ушел из спорта без стипендии, ошельмованный спортивными чиновниками, не простившими ему самостоятельность и неподкупность. Для него наступила очень тяжелая пора».

После надорвавших его здоровье, самоистязательных тренировок и выступлений прославленному атлету был необходим щадящий восстановительный режим тренировок. Однако, даже в них ему было наотрез отказано в оскорбительной форме. «Нормой стали унижения Власова, если учесть, что к руководству тяжелой атлетики в стране пришел Аркадий Воробьев, — писал Богдасаров. — Была поставлена задача: стереть имя Власова с таблицы рекордов. К сожалению, советским спортом в 1964 году руководил уже не Романов, а Ю. Д. Машин, бывший первый секретарь МК ВЛКСМ. По отношению к Власову он занял неприязненную позицию, его коробили самостоятельность и ум Юры, он ревновал его к своей власти. Окружение «министра» спорта не скрывало враждебности к Власову, поговаривая об его антисоветизме. Да, Власов слишком много работал, слишком надежно выступал, слишком любил Родину… — и ярлык вопреки смыслу пристал к нему. А как иначе было скомпрометировать такого человека?..

А вскоре к руководству физической культурой и спортом в стране пришел «сам» бывший комсомольский вождь Павлов… …погрязший в непристойных связях с женщинами «с использованием служебного положения» и прочих неблаговидных делишках и «сосланный» за шалости «на спорт». А у Павлова уже давно прорезался здоровенный «зуб» на Власова за его независимость и отказ угодничать, пресмыкаться перед развратной комсомольской верхушкой. Не холуйничаешь, позволяешь дерзость иметь собственное мнение — Павлов поставил целью уничтожить всякую память о Власове. Тем более Власов один из первых, если не самый первый, выступил не только у нас, но и в мировом спорте против применения анаболиков. Это считалось секретным оружием спорта, темой совершенно запретной, однако, Власов нарушил искусственную секретность — разве можно такое прощать?»

Новое комсорговское руководство умудрилось списать в разряд заурядных даже легендарную победу в Риме. Рекорды «сверхчеловека в очках» замалчивали, его имя не упоминалось в спортивных изданиях, его не приглашали на телевидение. А ведь совсем недавно чуть не все искали знакомства с ним — от партийных бонз до знаменитых артистов! О нем высоко отзывался Хрущев, Борис Бабочкин рекомендовал его Сергею Бондарчуку на роль… Пьера Безухова. Дивное было представление о Пьере у всенародного Чапаева, и можно представить, как помельчали бы красавцы Болконский и Куракин на фоне такого богатыря Безухова! Бабочкин был убежден, что Юрию Петровичу и играть ничего не надо, просто быть самим собой, ибо он и есть Безухов. Увы, важные тренировки не позволили Власову вылететь на кинопробу, и мы лишены возможности увидеть его «в образе»…

К концу 70-х спортивные чиновники и их приспешники преуспели в своем черном деле: имя Власова многими было забыто. Как писал Богдасаров, Павлов «предпринимал все, чтобы вообще вычеркнуть имя Власова из истории отечественного спорта — и это воздаяние его исторических подвигов на помосте во славу Родины!..»

В 80-е состоялось короткое возвращение Власова в спорт. В качестве президента Федерации тяжелой атлетики СССР, которую он возглавлял с 1986 по 1988 год. «Когда меня избрали, — рассказывал он, — я пребывал от сих дел в общем-то далеко, поскольку после ухода из спорта занимался чисто литературой. Отношения с руководителями Спорткомитета СССР Сергеем Павловым, а затем Маратом Грамовым (с ним — не сразу) были неважными, поскольку я всегда проявлял самостоятельность, выступал против большого спорта категорически, вернее против нашей системы эксплуатации людей. Против той системы, которая у людей забирала здоровье и силу, а давала гроши: люди и здоровье теряют, и будущее не обеспечено. В общем, свинство.

Этот разговор я повел еще в 60-е годы, и на меня сразу же навесили ярлык антисоветчика, началась скрытая травля. Вспоминаю, как в Доме кино на каком-то спортивном празднике показывали фильм об олимпийском движении в нашей стране. В зале сидели Сергей Павлов, другие спортивные руководители. Меня тоже пригласили. На экране — кадры римской Олимпиады: победа Виктора Капитонова, Петра Болотникова. А меня как будто там и не было. И знамя сборной СССР как будто не я нес! Даже имени не упомянули. Досмотрел фильм до конца, встал и ушел. Оскорблен был до глубины души…

Так вот, когда меня избрали председателем Федерации, я начал решительную борьбу с применением анаболиков не только у нас, но и в международном спорте. Большую помощь оказал Андре Карэ, президент Французской федерации тяжелой атлетики. Он занимал такую же позицию. И мы вместе с ним стали ее отстаивать. Карэ за это поплатился тем, что лишился всех «международных» постов. Меня было сложнее «уничтожить», меня вначале поддерживал Спорткомитет СССР. Но я еще тогда не знал, что за моей спиной состоялся сговор с Международной федерацией, то есть меня обещали убрать. Тогдашний председатель Госкомспорта СССР Марат Грамов однажды раздраженно бросил мне: «Больше вы за границу не поедете, это ваша последняя поездка!»»

Чашу терпения спортивной мафии переполнило выступление Власова на телевидении в ФРГ, в ходе которого он заявил, что юношеский спорт отнимает детство, а добытые с помощью допинга медали тешат тщеславие функционеров, но его применение извращает смысл спорта. Программа транслировалась на всю Европу.

Борьбу с анаболиками Власову не простили. «Постепенно я понял, что в этом «завязана» вся Международная федерация, — констатировал Юрий Петрович. — Я сообщал тогда Грамову данные о том, что, например, некоторые ее руководители (не буду называть фамилий, дабы не вызвать скандала) получали в ряде случаев крупные взятки за то, чтобы целые команды, не говоря уже об отдельных атлетах, могли избежать антидопингового контроля. Я тогда уяснил, что на анаболиках, как и на наркотиках, кормится немало людей. Кстати, зарубежом анаболики относят к наркотическим препаратам с соответствующим уголовным наказанием за распространение.

Кончилось все тем, что руководители Международной федерации, по существу, устроили надо мной суд. Они вызвали меня в Афины. Нашли и формальный повод — отказ наших спортсменов выступать в Австралии на Кубке Мира. Меня посадили в зале вместе с переводчицей. Наглухо закрыли двери. И начали, по сути дела, допрос: какое право вы имеет говорить об анаболиках? Почему вы разваливаете систему международного спорта? И прочее, и прочее. Пригрозили штрафом в несколько сотен тысяч долларов нашей национальной федерации или же отстранением команды от выступлений на чемпионатах мира. Я сумел отбить все эти нападки. Но это была лишь отсрочка — уж чересчур яростно и сплоченно меня атаковали. Со мной перестали здороваться члены Международной федерации, чтобы не навредить себе. Я оказался очень неудобным человеком».

«Неуживчивый?.. Система разными людьми, в разных, порой убийственных обстоятельствах упорно исторгала и исторгает его. Он был нужен ей только… неживой. Тогда можно было бы использовать его имя под свои интересы… А он жил и живет вопреки всем злым ветрам. Добро родной, русской земли дает ему силу подниматься и тогда, когда, кажется, уже нет на это сил…»

С.П. Богдасаров

Когда-то в Риме русский богатырь ждал зеленый свет на одной из центральных магистралей, и полицейский, узнав его, перекрыл движение, отдав честь. Когда он появлялся на улицах, автобусы останавливались, и водители, попросив прощения у пассажиров, выходили с ним поздороваться.

Слава Власова зарубежом была грандиозной. Его именем называли спортивные клубы и нарекали детей, студенты на спортивных факультетах писали сочинения на тему «Юрий Власов и современный спорт». Сам Юрий Петрович выступал с лекциями в университете Осло, Академии НАТО, Институте спорта в Кельне, проводил показательные тренировки для студентов и преподавателей институтов спорта в Париже и Гаване. Все крупные западные спортивные газеты и журналы печатали его статьи и очерки и даже спортивные рассказы.

В отличие от СССР на «загнивающем Западе» слава «сверхчеловека» не забывалась. Как вспоминал Богдасаров, «в феврале 1972 года, на банкете в «Метрополе», данном фактически в честь Власова, председатель Олимпийского комитета ФРГ господин Дауме торжественно вручил Власову приглашение быть почетным гостем на Олимпийских играх в Мюнхене — уважение, оказанное всего нескольким прославленным в прошлом спортсменам-героям, в том числе Оуэнсу. Павлов заверил господина Дауме, что Власов будет в Мюнхене. В августе от имени Власова в Мюнхен было сообщено, что он не в состоянии выехать на Игры по состоянию здоровья. Юра узнал об этом, когда пришел в Комитет для оформления выездного дела. С тех пор десятки раз от его имени следовали отказы куда-либо выезжать «по занятости» или «состоянию здоровья». О них он узнавал позже и, как правило, случайно…»

Когда в 1987 году Власов приехал в ФРГ, торжественность его приема могла сравниться лишь с чествованиями футболиста Пеле…

Не забыл своего кумира и долговязый австрийский мальчик, которого Юрий Петрович некогда напутствовал в Вене…

Зимой 1988 года советские начальники буквально «на цирлах» увивались вокруг прибывшей на съемки в Москву мировой звезды. К нам приехал, к нам приехал… сам несокрушимый терминатор! Арнольд Шварценеггер дорогой! Чем, как ублажить? Советские Стрюцкие всегда были падки на «тамошних» знаменитостей и увивались вокруг них с самым лакейским подобострастием. Впрочем, будем справедливы — схожий недуг бытовал ещё во вполне воспитанном благородном русском обществе века 19-го, недаром бичевал его Достоевский и иные «нецивилизованные» почвенники.

Звездный актер и культурист, кумир многих советских подростков, однако, свойственной его рангу болезнью не страдал, ананасов в шампанском не требовал и вообще вел себя довольно скромно, без капризов. Лишь под конец вдруг прозвучало неожиданное требование — увидеться с Юрием Власовом.

Что? Власов? Ах да, лет 20 назад… А теперь председатель Федерации тяжелой атлетики, но, очевидно, последние дни на этом посту досиживает.

Да зачем он вам, мистер Шварценеггер? Да может, напоследок баньку да…?

Нет, и дослушивать не стал. Вынь и положь ему Власова! Не просил. Не спрашивал. Требовал без допуска отказа. Как истинная звезда.

Помилуйте, самолет уже скоро, а Юрий Петрович человек занятой.

Значит, задержите самолет. Никуда он, Арнольд, не полетит, пока не встретится с Власовым. Дался он ему!

Делать нечего, передали Юрию Петровичу требование странное. Тот тоже плечами пожал, не поняв, чем такое пристрастие заезжей знаменитости к нему вызвано. Не иначе, как дань уважения прежним заслугам. Но встретиться, разумеется, согласился. Отчего бы не потолковать двум атлетам?

Свидание состоялось в гостинице «Советская». Власов сразу оценил струнность, подтянутость почти совершенной фигуры 40-летнего актера — ни грамма жира, одни лишь рельефные мускулы. Заглядение! По-человечески гость также сразу расположил к себе. Внимательный, отзывчивый и, судя по всему, добрый. Не чувствовалось в нем ни зла, ни лукавства, ни свойственного «звездам» высокомерия. 

— А ведь мы с вами знакомы очень давно, — неожиданно сказал Арнольд после обычных взаимных вежливостей.

— Не помню, каким образом, — искренне удивился Власов.

— В Вене, на чемпионате мира 1961 года, — напомнил актер. — Меня привели к вам в раздевалку. Вы сказали, чтобы я тренировался, у меня есть данные для больших побед. Победа любит упорных. Ваше выступление произвело на меня ошеломляющее впечатление. Я поверил вам.

Постепенно с трудом всплыл в памяти образ долговязого паренька из венской тренировочной… Ну, немудрено забыть! Столько в те годы было отроков, наставлений востязующих! Примерно всем говорил он одно и то же… А тогда ещё соревнования, только что совершенный первый подход, а впереди еще два… Не тем голова занята была. Да еще травма давала о себе знать, тревожила — ну как сорвет выступление, обострившись не ко времени?

— Несколько лет я упрямо тренировался со штангой, но результат в спортивной тяжелоатлетике не пошел, — рассказывал между тем Арнольд. — Однако я уже влюбился в спорт и не смог смириться с неудачей. Я переключился на культуризм, как вы и советовали. И здесь все пошло. Я считаю, что вы в некотором роде повернули мою жизнь, и я вам обязан…

«Обязан вам…» — тронули эти слова, что и говорить. Поблагодарил Юрий Петрович гостя, но заметил, что обязан он лишь собственному упорству, страсти к тренировкам, своей вере в победу, только это дает успех. Тем более, когда результаты не спешат проявиться, когда удушает нищета, когда нет понимания близких… О том, с каким фанатичным упорством, самоистязанием тренировался Арнольд, Власов был наслышан от коллег, делавших при рассказах о том круглые глаза. Ковал будущий терминатор свое тело и выковал. И жизнь свою — выковал, став мировой легендой. Победил себя, победил нищету и безвестность, победил все трудности, встававшие на его пути. А среди реликвий, вдохновляющих эти победы, не последнее место занимал плакат с русским «сверхчеловеком», потомком казаков-богатырей Лымарей, некогда сказавшем ему заветное слово «Вперед!» Знать, недаром писал Гоголь, что всякому нужен человек, который бы сказал ему такое слово.

Власов искренне любовался своим собеседником — как настоящим атлетом и настоящим, не надуманным, не деланным, несмотря на вторую актерскую профессию, человеком. Напоследок сделали несколько фотографий на память… «Моему кумиру Юрию Власову», — подписал свою терминатор. И попросил написать предисловие к его будущей книге. Юрий Петрович с радостью согласился.

Верно говорят: неисповедимы пути Господни! Кто бы мог подумать, что из долговязого австрийского паренька, подведенного «под благословение» русского атлета вырастет звезда мирового спорта и кинематографа Арнольд Шварценеггер! И поднявшись на свой олимп, не утратит он все реже встречающееся на земле чувство — благодарности. И при первом случае явится засвидетельствовать его своему вдохновителю, чье имя столько лет старательно вымарывалось со скрижалей спортивной славы в собственной стране.  

В последнее время, часто выступая на различных мероприятиях, мне постоянно приходилось отвечать на один и тот же вопрос: чем обусловлена современная «эпидемия» неосоветских настроений, и почему она сейчас фактически стала государственной политикой? Для того, чтобы много раз не повторять одно и то же, изложу свою точку зрения в нескольких тезисах.

Во-первых, сейчас нет «эпидемии» неосоветских настроений, поскольку эти настроения распространены среди весьма ограниченной группы населения. В 1990-е и в 2000-е годы людей с неосоветскими настроениями было намного больше, просто в то время их мнения старались не пропускать в публичное пространство, хотя поддержка левых сил на выборах была весьма высока. Можно вспомнить, что в свое время даже Зюганов конкурировал с Ельциным на выборах президента. Сейчас таких людей осталось очень мало, не более четверти населения, однако их активно раскручивают в публичном пространстве – а это уже, безусловно, государственная политика. Чем она обусловлена?

Она обусловлена тем, что современная власть не только фактически является преемницей советского режима, но также испытывает дефицит своей легитимности, и поэтому пытается опираться на так называемое «великое советское прошлое», которое она якобы продолжает. Особенно обострилась необходимость такой идеологической легитимации в условиях СВО, когда требуется опереть современный патриотизм на некоторую историческую традицию. Но нынешняя власть не знает никакой другой исторической традиции, кроме недавнего советского прошлого, и поэтому любую войну ассоциируют с Великой Отечественной. В данном случае это, скорее, вынужденная мера, чем длительная (в долгую) стратегия. Поэтому если историческая ситуация поменяется, то и необходимость в реанимации советского прошлого отпадет. Весьма вероятно, что ситуация поменяется весьма скоро, и поэтому мне уже приходилось писать о неизбежном «новом либеральном повороте» власти. Такой новый либеральный поворот, увы, не будет возвращением к русскому мировоззрению и к возрождению русского народа. Однако, судя по всему, другого поворота не предвидится, поскольку нынешняя власть никаких других идеологий просто не знает.

Однако, во-вторых, помимо государственной политики ресоветизации, безусловно, наличествует и некий объективный процесс деградации массового сознания как прямое следствие просоветских настроений. В связи с этим обычно указывают на массовое историческое невежество людей, которые ничего не знают в реальном советском прошлом, и помнят в нем, как сейчас принято выражаться, только «советское мороженое» (которое на самом деле было американским, и делалось по упрощенному иностранному рецепту). Однако на самом деле невежество – это уже следствие, а не изначальная причина. Изначальной причиной деградации массового сознания и неосоветских настроений является инфантильность людей и их приспособленчество.

Инфантильность состоит в том, что людям импонирует государство, о котором говорят, что оно обо всех заботилось и создавало искусственное равенство между людьми. На самом деле, в СССР никакого равенства никогда и в помине не было, а была привилегированная партийно-жреческая секта, и всё остальное население, жившее сначала просто в нищете и лишь затем, в последние два десятилетия СССР, относительно нормально, но все равно намного беднее, чем в развитых странах. Но людям это не важно и не интересно – им важен сам насквозь лживый миф о так называемом «справедливом государстве», и миф о мнимой «заботе о людях». Забота о людях, безусловно, была в позднем СССР – их хотя бы уже не уничтожали миллионами, как при Сталине. Однако на самом деле и ничего специфически советского в этом нет, поскольку социальная забота существует во множестве других развитых стран – и даже намного более эффективная, чем была в СССР или даже в современной России.

Более того, именно в Российской Империи до 1917-го года было создано одной из первых в мире социальных государств – с хорошо развитой системой трудового законодательства (была лучшей в мире), социальной поддержки, пенсий, бесплатной медицины и образованияи др. К такому уровню социального государства, какой был до 1917 года, большевики смогли приблизиться лишь в 1960-е годы. То есть, почти полвека было не просто потеряно зря, но русский народ был загнан ими в жуткое состояние тотального концлагеря и нищеты.

Инфантилизм – вообще главное качество «советского человека» в его отношении к жизни и к истории. Его воспитывали как такого большого ребенка, которого во всем должно обеспечивать государство. К счастью, такими удалось воспитать далеко не всех, иначе бы уже не существовало бы и России как таковой – ведь общество инфантилов просто нежизнеспособно. Они массово спивались и вымирали в 1990-е…

Инфантильное, «детское» восприятие истории, о котором мне уже много раз приходилось писать, ярче всего проявляется в тупой похвальбе так называемыми «советскими достижениями». Однако на самом деле, то, что для сталинского СССР было «великими достижениями», оплаченными многими миллионами замученных, убитых и заморенных голодом людей, в царской России было просто нормальным развитием, на которое даженикто особо не обращал внимания, считая его само собой разумеющимся. Тем более, никто этим не хвастал как «достижениями». В царской России, как и во всех нормальных странах, рост экономики сопровождался таким же быстрым ростом благосостояния основной массы народа, а не обрушением во всеобщую нищету, как в сталинском СССР.

Совершенно детский уровень мышления и невежества нужно иметь, чтобы не знать и не понимать, что главными предателями Родины были большевики, которые в Первую мировую войну работали на врага за поражение России и лишили Россию победы. Это, в свою очередь, сделало неизбежной Вторую мировую войну – и поэтому все её жертвы в первую очередь на совести большевизма, а не только одного Гитлера.

Инфантилы не знают и того, что царская Россия в Первую мировую войну воевала против более сильного противника, чем во Вторую мировую – против трех Империй на двух фронтах, но при этом понесла потери в 30 раз (!) меньшие, чем СССР – около 1 миллиона против 30 млн. Эти цифры лучше всего показывают, насколько СССР был слабее царской России.

Стоит оценить степень лицемерия и откровенного идиотизма тех, кто заявляет об экономике царской России как «истории провалов». Когда это делают совковые пропагандисты, не знающие реальной истории – это понятно. Но когда такое заявляет бывший экономист и даже вроде бы православный профессор Валентин Катасонов – это уже явный позор. Но позор, в котором, впрочем, нет ничего удивительного: те, кто впадают в сталинобесие, уже одержимы бесом и теряют способность к адекватному мышлению. Поэтому именно «бывший» – потому что настоящий экономист не может писать такие глупости и превозносить эффективность экономики Сталина, основанной на рабском труде колхозников и заключенных. Одержимые сталинобесием становятся нравственно больными и поэтому интеллектуально ущербными людьми. И поэтому все их профессиональные познания являясь совершенно бесполезными, умножаются на ноль.

Инфантилизм – следствие того тотального приспособленчества, к которому страхом и террором был приучен народ в СССР. Одно время меня очень удивляло, почему неосовки считают всех своих противников якобы «приспособленцами»? К чему, собственно, им приспосабливаться, если до сих пор Россией правят наследники большевиков и еще активно занимаются ресоветизацией? Но довольно быстро я понял, что объяснение этому бреду очень простое и лежит на поверхности: эти несчастные люди просто судят по себе: они ведь были приспособленцами всегда, ибо были воспитаны в вечном страхе. И когда СССР и вместе с ним страх канули в Лету, их психология не поменялась – и они думают, что и другие теперь тоже приспосабливаются, только к другому режиму. Тот факт, что существуют и нормальные русские люди, которые никогда не приспосабливаются, а всегда живут по совести – этот факт им просто непонятен. Таких людей остается только пожалеть.

Виталий Даренский
https://rusnasledie.info/infantilizm-i-prisposoblenchestvo-osnova-sovetskoj-mentalnosti/

+ + +

МВН. Благодарю уважаемого Виталия Юрьевича за важное напоминание об удручающем «качестве» нашего постсоветского народа, – как мы выглядим в глазах Божиих. И к этому позволю себе добавить свои размышления, расширив тему.

«Инфантильность», скорее, относится к старшим поколениям, выросшим в СССР, они же и более подвержены «ностальгии» по советскому «застою», для многих более предпочтительному в сравнении с нынешними «джунглями» – стабилизированными результатами Великой криминальной революции (это одна из причин «неосоветских настроений», подогреваемых на ТВ потоком старых «нравственных» кинофильмов фабрики грёз соцреализма ‒ в этом усердствует даже «Спас» Корчевникова). Естественно, что по возрастным причинам этот вид «неосоветских настроений» уменьшается.

У молодежи «инфантильности» советского типа (в зависимости от семейного воспитания), наверное, гораздо меньше, индивидуальной энергии больше, но по мере врастания в общую нездоровую жизнь у молодого поколения появляется чувство «ограниченных возможностей» в своей стране и «духоты», а отсутствие духовного воспитания при отталкивании от казённого патриотизма и от потока верховного вранья немалую часть побуждает уехать за границу (согласно опросам ВЦИОМ). Это тоже «инфантильность», но другого рода. Тем не менее и у части молодежи проявляются индуктивно внушаемые ей общим государственным пропагандным «полем» мифологические «неосоветские настроения», что заметно в соцсетях…

Так верно ли, что «изначальной причиной деградации массового сознания и неосоветских настроений является инфантильность людей и их приспособленчество»? Ведь далеко не весь народ у нас по-советски «инфантильный».

Правильно отмечено, что «неосоветские настроения» сейчас активно насаждаются властью: «до сих пор Россией правят наследники большевиков и еще активно занимаются ресоветизацией». Вся система образования, СМИ, культура, гуманитарные науки, военно-историческое патриотическое воспитание молодежи ‒ нацелены на формирование бездуховного неосоветского народа-манкурта. ИМЕННО ТАКОЙ НУЖЕН ДЛЯ ОЛИГАРХАТА. Поэтому даже «новый либеральный поворот, увы, не будет возвращением к русскому мировоззрению и к возрождению русского народа» ‒ но не столько потому, что «нынешняя власть никаких других идеологий просто не знает», а потому что не хочет: возрождение русского народа с национальным мiровоззрением несовместимо с безнравственной идеологией Олигархата и грозило бы потерей власти его правителям. И это самое серьёзное препятствие возрождлению и самый главный сегодня источник неосоветизации: искусственная  заразная эпидемия, кощунственно основанная на «сакральной» фальсификации ВОВ. Отсюда и искусственно-натужное советское интернационалистическое «дружбонародие» (реанимируемая «новая историческая общность») вкупе с антирусской заместительной мигрантизацией.

Поэтому ресоветизация в Олигархате нарастала с самого начала правления Путина и лишь усилилась из потребности «идеологической легитимации в условиях СВО». Не вижу причин, что для сформированного Путиным правящего слоя вскоре «необходимость в реанимации советского прошлого отпадет». Это ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ ПОТРЕБНОСТЬ ОЛИГАРХАТА и с точки зрения «преемственной легитимации», и с точки зрения обезвреживания оппозиционности народа его манкуртизацией.

Этот заразный процесс имеет свою инерцию. Катасонов, несмотря на свою оппозиционность нынешней финансово-экономической системе (и только) ‒ в своём советском мiровоззрении не отличается от правителей, к которым тоже можно применить слова: «те, кто впадают в сталинобесие, уже одержимы бесом и теряют способность к адекватному мышлению». Так и правители Олигархата становятся жертвой своей же фальсификации истории и становятся несвободными служителями «отца лжи». В сталинобесии уже отметилась не только КПРФ, но и Администрация президента и Госдума. И им теперь трудно будет освободиться из этого капкана.

Государственный гипноз ресоветизации воздействует и на народ нестарых возрастов, но у них, по-моему, тоже не «инфантильность», а пессимизм от сознания, что «всё схвачено», справедливость недостижима, кругом враньё, эгоизм, коррупция, мигрантизация, рост преступности, цифровизация, уровень жизни снижается, усиливается контроль сверху и ничего изменить нельзя. Приходится либо «по волчьи выть», стараясь урвать свой кусок правдами или неправдами для пропитания семей, либо (желающим посмотреть мiр) искать счастья за границей, либо как-то пассивно «приспосабливаться» к государственной ресоветизации (утешаясь тем, «лишь бы не стало хуже», тем более во время Мiровой войны), а в личной жизни довольствоваться тем, что есть и что ещё возможно… Всё это особенно очевидно в русских провинциальных городах. Про сёла уж и говорить не приходится: их число стремительно сокращается вместе с рождаемостью.

Причём всё это в богатейшей по ресурсам стране мiра, которая могла бы быть «впереди планеты всей»! Это лишь подтверждает, что всё это ‒ 35-летнее следствие якобы «безальтернативной» государственной системы Олигархата и эгоизма его правителей. При другой, служебной патриотической власти, РФ и народ (даже бывший советский) уже давно могли бы за эту постсоветскую треть века (!) «вернуться к России» (как озаглавил свою книгу директор РИСИ, за что его Путин и уволил, а текст книги удалили с официального сайта Института). Не нужна им Россия. И они всё откровеннее подтверждают это своими деяниями.

Жалко наш народ. Разумеется, по его грехам Господь попустил революционную утрату России для вразумления от обратного. Но в его дальнейшей насильственной деградации более всего виновата антинародная власть. Для СССР уже была неприменима формула: «Каждый народъ заслуживаетъ своего правительства», как об этом писал И.А. Ильин:

«…»Каждый народъ заслуживаетъ своего правительства»… Нѣтъ, наоборотъ: каждый народъ заслуживаетъ, — и морально, и политически, — лучшаго правительства, чѣмъ то, которое онъ имѣетъ, ибо именно лучшее правительство сдѣлаетъ и его самого лучшимъ. Каждое правительство призвано дѣйствовать, руководясь инстинктомъ самосохраненія, присущимъ его народу; каждое призвано видѣть далѣе своего народа, быть мудрѣе его и подсказывать ему вѣрные пути жизни».

Неспроста Богом установлен закон ответственности облечённых властью за результаты властвования: «кому много дано ‒ с того больше спросится». Спросится и с нынешних властителей, которые делают всё возможное для деградации народа. Спросится и с их жрецов, проповедующих радостное служение любой власти. Незавидна их участь…

Но спросится и с каждого из нас в народе: почему мы «жили по лжи», не сопротивлялись злу, не вынесли урока из революции, когда правда о ней стала сейчас доступна? Ведь, в отличие от СССР, мы уже под властью хотя и не менее лживой, но все же менее тоталитарной и насильнической за неподчинение, хотя и угрожающей заключением за активное сопротивление. Почему не молили Бога об избавлении от такой власти (это в XXI веке прекратилось даже в РПЦЗ-МП), а молились в позолоченных храмах за её успехи?..

Господь не будет помогать нам в идущей Мiровой войне вопреки нашей воле…

Мы, православные «антисоветчики», часть нашего народа, которая не может уклониться от общей печальной судьбы. Нам остаётся по долгу совести, пока ещё возможно, пусть даже «писком комара», делать доступными правдивые знания и ориентиры хотя бы тем, кто их ищет. И нам не дано знать, где и как этот «писк комара» отзовётся…
М.В. Назаров
23.1.2026

Постоянный адрес страницы: https://rusidea.org/250980561

Приобрести книгу в Озоне и нашей Лавке:

https://vk.com/market-128219689?screen=group

Выход книги Елены Семеновой «Атлет духа. Юрий Власов» — знаковое событие современной русской интеллектуальной истории. Важнейшее значение для возрождения русского национального самосознания и традиционной русской государственности имеют как очерк о личности Юрия Власова, так и собранные автором его историко-политические размышления.

Личность Юрия Власова уникальна. Не имея систематического гуманитарного образования и возможности работать с источниками, он, путем постоянного интеллектуального усилия, сумел шаг за шагом выстроить целостную систему взглядов, которая не только позволяет поставить его в один ряд с ведущими представителями русской мысли советского и раннего постсоветского периодов (И.Р. Шафаревичем, Г.М. Шимановым, В.Н. Осиповым, С.Н. Семановым), но и признать продолжателем традиции христианского персонализма, сложившейся на рубеже 19-20 веков и продолженной русскими религиозными философами в эмиграции.

В отличие от русских мыслителей, делавших в переломную эпоху акцент по преимуществу на политических и социальных аспектах своих доктрин (от православного монархиста В.Н. Осипова до русского политического националиста И.Р. Шафаревича), Юрий Власов кладет в основу своих построений нравственную личность, осознанно делающую выбор в пользу Добра в его глубинном христианском понимании. Нерв построений Власова — постоянное обращение к необходимости нравственного возрождения отдельной личности, без которого невозможны позитивное общественное развитие и реализация любых социально-политических программ. Даже самая разработанная и гармоничная программа возрождения России не может быть реализована до тех пор, пока не будет существовать нравственная общественность, осознанно и ответственно встающая на путь реализации христианского идеала.

              Христианский персонализм позволяет Юрию Власову дать замечательную в своей целостности и завершенности оценку советскому периоду в истории России. Изгнание из государственной и общественной жизни христианского нравственного идеала привело к формированию системы, держащейся исключительно на насилии и опирающейся на личность, лишенную духовного и нравственного стержня и потому либо активно творящую зло, либо равнодушно за совершением зла наблюдающую. Вместо достижений в советском периоде видятся: всевластие различных структур контроля и подавления (партноменклатура, силовые органы и организованная преступность), выявляемые и уничтожаемые ими сознательные личности и равнодушная масса, молчаливо оправдывающая творящиеся расправы над противниками генеральной линии. Основы системы переносятся и в постсоветскую капиталистическую действительность. Вместо коммунистической партии основным проводником зла и насилия становятся прорвавшиеся во власть авантюристы и мафиозные кланы, которым не в силах противостоять отдельные сознательные личности, не имеющие поддержки простого обывателя, лишенного, за время господства коммунистов, остатков нравственного чувства и самостоятельного мышления. Основой системы как коммунистического, так и капиталистического угнетения, является пассивный и заурядный массовый субьект, лишенный чувства собственного достоинства и равнодушный к страданиям своего народа и разрушению родной страны временщиками. Таким образом, по Власову, эгоистичный и лишенный нравственных ориентиров человек является ключевым элементом существования двух внешне непохожих друг на друга социально-экономических формаций. До сих пор, разрушая образование и культурную среду русского народа, власть делает ставку на воспитание массового потребителя и эгоиста, безразличного к своему народу и Отечеству. Воспитание такого типа личности является гарантией всевластия как коммунистической, так и капиталистической олигархии, узурпировавшей политическую власть.

              Наибольший урон коммунистический эксперимент нанес русскому национальному чувству и самосознанию. Будучи убежденными интернационалистами, партийные вожди всеми доступными средствами подавляли русское самосознание, воспитывая поколения, глухие к исторической судьбе и тяготам своего народа. Такое воспитание позволяло партийной верхушке сохранять свою власть. Та же стратегия используется и в эпоху триумфа капитализма. Основным противником правящих олигархических группировок снова становится русское самосознание, активно подавляемое с помощью медийных ресурсов, системы образования и силовых мер. В такой ситуации неизбежна утрата государственного суверенитета, который, по Власову, напрямую зависит от уровня национального самосознания государствообразующего народа. Современность дает доказательства этому закону: подавление самосознания и политической активности русского народа привели к полной утрате государственного суверенитета, при которой с Россией позволяют себе обращаться нагло и дерзко не только ключевые мировые игроки, но даже страны бывшего Союза. В итоге Россия неспособна отстаивать свои национальные интересы даже в зоне своего традиционного геополитического влияния.

              Отдельного внимания заслуживает описание Юрием Власовым феномена внутренней русофобии, насаждаемой политической и медийной элитами. По его логике, недопущение русификации отдельных областей общественной и государственной жизни является выражением глубинного стремления элит к блокировке всех потенциальных воможностей воссоздания России как русского государства. Конечным итогом такой политики должна стать установка на фактическую зачистку России от русских. Правоту и прозорливость Власова мы можем оценить только теперь, когда Россия на глазах превратилась в проходной двор для выходцев со всех континентов, а русский народ стоит перед перспективой вымирания и полного исчезновения со своей родной земли.

              В целом все негативные тенденции, намеченные Власовым в развитии постосоветской России (становление общества нравственных выродков-потребителей, разгул внутренней русофобии, угасание русского национального самосознания, утрата остатков государственного суверенитета) не только не преодолены, но и ускоренно развиваются в современной России.

              Всем мыслящим русским людям необходимо воспринимать книгу о Юрии Власове как одно из последних предупреждений о скором закате русской истории.

Кулешов Михаил Станиславович. Родился в 1984 году. В 2007 году окончил философско-богословский факультет Российского Православного Университета имени Иоанна Богослова по специальности «Религиоведение». В 2018 году окончил аспирантуру Российского университета транспорта (МИИТа) по специальности «Социальная философия».

Русская Стратегия

Приобрести книгу можно в ВК-Лавке «Стратегии Белой России»
https://vk.com/market-128219689?screen=group
В интернет-магазине ОЗОН и в книжной лавке «КИРИЛЛИЦА» (м. Бауманская)

Человек-праздник, настоящий Артист, «аристократ» из простого народа… О Владиславе Игнатьевиче Стржельчике все и всегда говорили исключительно тепло, он принадлежал к тем редким счастливцам, которых без преувеличения любили все. И он, кажется, любил всех, ни на кого не держа обид, никого не злословя, всем стремясь помочь. «Солнца мои», — от этого его обращения на душе становилось солнечно, и к этому лучистому человеку, у которого словно бы никогда не бывало дурного настроения, который всегда олицетворял собой радость жизни, тянулись все. И, конечно, в первую очередь, женщины, каждая из которых в его глазах начинала чувствовать себя прекрасной дамой…  «Если вы хотите исправить человеку настроение, просто назовите фамилию Стржельчик женщине, и у нее сразу в улыбке расплывается лицо, — говорит актриса Светлана Крючкова. — Он был олицетворением нашего города».
Владислав Игнатьевич Стржельчик родился 31 января 1921 г. в Петрограде. Его отец, инженер, был выходцем из Польши, мать работала в Эрмитаже. В интервью Михаилу Захарчуку актер так рассказывал о своем детстве: «Я – коренной петербуржец, а, вернее, тогда уже петроградец. Родился и вырос в самом центре города, на улице Гоголя, бывшей Морской. Район наш очень театральный, до Дворцовой площади – рукой подать. Эрмитаж, Адмиралтейство, пушкинская Мойка, капелла мальчиков имени Глинки, где я учился – все это меня воспитывало как бы априори. Плюс еще мама воспитывала. Потому как отец – инженер-металлист – с утра до ночи всегда пропадал на заводе. А мать, не имея музыкального образования, прекрасно пела. Регулярно водила нас с братом Петей в Эрмитаж, где была сотрудником отдела искусств Востока. По воскресеньям мы слушали орган в костеле святой Катерины, что на Невском. Знакомый мамин реквизитор доставал заветные контрамарки в Александринку, Мариинский театр.
Причем ни меня, ни брата к театральной будущности мама вовсе не готовила. Просто так получалось, что искусство входило в нашу жизнь постепенно, несуетно, оно воспринималось через реалии повседневной жизни, но от этого не становилось будничным, обыденным, то есть не утрачивало привкуса тайны.
Эрмитажный театр стал для нас просто своим. А ведь то был царский театр, где со времен Екатерины устраивались изысканные представления, сияли золотом кулисы, а зрительный зал утопал в темном бархате и хрустале. И здесь мы готовили детские спектакли. Как ни странно, а, впрочем, что ж тут странного, – зрители относились к нам со всей серьезностью и даже требовательностью. И публика, доложу вам, ходила на нас очень серьезная. До сих пор помню знаменитого академика Иосифа Абгаровича Орбели, который восседал в партере в своей знаменитой черной шапочке. Как замысловато, странно и непостижимо для нас жизнь устроена. Спустя почти сорок лет я вновь оказался на той сцене при съемках фильма «Всегда со мной». Некоторые сюжетные линии фильма почти зеркально отразили многое из того, что было со мной в войну, в блокаду. Фильм и вправду очень точно назван. И война, и смерть матери, истощенной блокадой, все страшное, что случилось тогда со мной, моими близкими и дорогое, и смешное, и трогательное – все вновь пережил…»
В детстве Стржельчик, обладавший абсолютным слухом, мечтал стать музыкантом. Он был убежден, что «актер драматического театра не может вообще жить без музыки». Музыка и природа были любимыми видами отдыха Владислава Игнатьевича. Слушать он предпочитал классику: Баха, Вагнера, Моцарта, Бородина, Чайковского, Вторую симфонию Калинникова… При этом сам виртуозно играл джазовые композиции в качестве ударника. Коллеги говорили, что «Стриж» был одержим музыкой.
По воскресеньям отец, католик, водил Владика в костел. Уже будучи известным актером, бывая на гастролях в западных странах, Стржельчик непременно наведывался в католические храмы, чинно преклоняя колено и осеняя себя крестом на западный манер. Правда, коллеги усматривали в этом ритуале известную долю актерства. Позже, когда Зинаида Шарко пригласила «Стрижа» крестить своего внука, тот сразу согласился – крещение проходило по православному обряду. 
В 1938 г. Владислав поступил в театральную студию при БДТ на курс Бориса Бабочкина, и, будучи еще студентом, был зачислен во вспомогательный состав актерской труппы театра. Сокурсником Стржельчика был Ефим Копелян, дружба с которым завязалась именно в ту пору. «Он был поразительно красив – голубые сияющие глаза, вьющиеся белокурые волосы, красивые черты лица, прекрасная фигура и фонтанирующий темперамент, — вспоминала актриса БДТ М.А. Призван-Соколова. — Всегда был весел. В нем был творческий заряд на всю жизнь. Когда грянула война, во время собрания труппы, прозвучал призыв “Добровольцы, на фронт!”- Cтриж первым шагнул вперед. И всю войну был в действующей армии».
Война началась для Сржельчика ещё в 1940 г., в финскую кампанию, в 24-м корпусном артиллерийском полку. Командовал орудием, получил звание старшего сержанта. А с началом Великой Отечественной актер был переведен в пехоту. «Был и на передовой, и в разных армейских ансамблях, что возникали на нашем Ленинградском фронте, — вспоминал Владислав Игнатьевич. — Меня иногда командировали в город на день — на два. И одна из таких командировок особенно запомнилась.
Дома нашел записку от матери: «Папа — на заводе, я — в Эрмитаже». И тотчас отправился в Эрмитаж, где она работала и до войны. Сотрудники музея упаковывали сокровища Эрмитажа для эвакуации в тыл, на Урал. Нашел мать в одном из залов, поставил в угол винтовку и стал помогать. Перенося уже упакованные полотна, увидел знаменитого ученого, академика Орбели. Сняв со стены одну из очень известных картин, Орбели аккуратно обвел мелом место, на котором она висела. «Зачем?» — спросил я. «А затем молодой человек, — ответил академик, что это полотно здесь было, здесь оно и будет висеть после нашей победы!..»
Сколько раз я потом вспоминал этот эпизод! Без прошлого, как известно, нет настоящего. И без фундамента нет дома. Нужно не только знать, но и хорошо помнить, как шел по жизни, кто тебе помогал в достижении цели, — это необходимо для становления и развития и одного человека и человечества. Память и обостренное чувство совести, ответственности. Без этого нет ничего. В том числе и искусства».
Стржельчик прошел всю войну. Рядом с ним погибали его друзья, он видел солдат, от изнеможения засыпавших на ходу, но продолжавших идти даже во сне, не раз бывал на волосок от смерти сам. Судьба сохранила его, но рассказывать об этом человек-праздник не любил, стремясь переплавить увиденные и пережитые ужасы в заряд доброты – на всю оставшуюся мирную жизнь. «Конечно, минувшая война была таким событием, которое потрясло, перепахало всех нас, — отмечал он в беседе с Захарчуком. — Казалось, что мы возвращались к мирной жизни огрубевшими. На самом же деле большинство из нас стали более чуткими. Мы острее стали понимать боль и страдания людей, ценить добро, ненавидеть зло. Война с ее бесконечными смертями научила нас разбираться в сложных перипетиях жизни. В этом широком общечеловеческом плане фронтовой опыт – мой главный жизненный фундамент. Возможно, порой и неосознанно, снова и снова, если так можно выразиться, я пропускаю через себя войну. И тогда еще сильнее, острее возникает ощущение необходимости доброты в людях. Наверное, это не раз помогало мне лучше понять своих героев, к какой бы эпохе они ни принадлежали, отыскать тот самый заветный ключик к раскрытию их образов. Хотя, вы понимаете, что всё тут гораздо сложнее, чем выходит из моих слов».
Во время войны Стржельчик успел сыграть свою дебютную роль в кино – эпизод в фильме «Машенька» 1942 г. А родную студию БДТ он смог закончить лишь по окончании войны, в 1947 г., после чего был зачислен труппу театра. Его ранние роли были сплошь ролями героев плаща и шпаги. Постановщики вовсю использовали фактуру красавца-актера. И хотя Стржельчик в них пользовался огромной популярностью, но роли эти не позволяли раскрыться глубине его таланта. Позднее актер признавался: «Внешнего плана мне всегда недостаточно. Важна личность, стереоскопия, объем… …Ведь пути, чтобы заставить человека задуматься, разные. А есть общечеловеческие проблемы, которые живы всегда. Добро, зло, долг, совесть, любовь… Я всегда стремлюсь раскрывать характер, исследовать явление. Обязательно. На любом материале, независимо от жанра. И обязательно стремлюсь к положительному нравственному выводу».
Возможность реализации всех граней своего таланта Стржельчик получил с приходом в БДТ Товстоногова, который стразу доверил актеру, дотоле выступавшему в амплуа «героя-любовника», роль 50-летнего циника Цыганова в горьковских «Варварах». Далее последовали Райский в «Обрыве», Кулыгин в «Трех сестрах», Соломон Грегори в «Цене» и т.д. Роль 90-летнего Соломона многие критики считали вершиной творчества Владислава Игнатьевича. Он шел на сцене БДТ четверть века с неизменным успехом.
Стржельчик был очень педантичен в работе и, если бывал к чему-то нетерпим, то только к неряшливости, несобранности партнеров, от которых он также требовал ответственного отношения к делу. Обладая блестящей памятью, он легко разучивал роли и всегда знал их на зубок. Иногда он увлекался ролью настолько, настолько входил в нее, что «осаживать» актера вынужден был сам Георгий Александрович. Однажды во время показа спектакля «Амадеус» на гастролях в Сочи он попросил жену Стржельчика, Людмилу Шувалову, бывшую вторым режиссером этой постановки:
— Людмила Павловна, скажите Славе, что так нельзя. Темперамент так его захлестывал, что он буквально грыз кулису!
Во время спектакля «Два мешка сорной пшеницы» Владислав Игнатьевич, едва отыграв сцену, куда-то молниеносно убегал. Оказалось, что актер спешил занять «наблюдательный пост» у осветителей, чтобы следить за реакцией зала: плачут ли люди после этой сцены или нет. А зрители плакали. Стржельчик умел довести зал до слез…
«Совместная работа с Товстоноговым дала мне очень многое, — говорил Владислав Игнатьевич Захарчуку. — Прежде всего, в творческом плане. Сильнейшая сторона его режиссуры – постоянное желание и способность находить первооснову явлений. И этим поиском он умеет увлекать других. Да, у нас бывают разногласия. Так ведь любой творческий процесс без них немыслим. Истина рождается только в столкновении взглядов, мнений. Однако мы всегда приходим к взаимопониманию.
Я, вообще-то, по природе своей неконфликтный человек. Не воск, конечно, но всегда стараюсь с людьми ладить. Особенно меня вдохновляет, когда вижу встречное движение. Образцом такого взаимопонимания была работа над телевизионным фильмом «Адъютант его превосходительства». Режиссер Евгений Ташков – один из немногих, кто захотел опрокинуть мое амплуа. Впервые за многие годы моей работы в кино оказались «невостребованными» светскость, импозантность, умение щегольски носить фрак, камзол. «Постарайтесь, – говорил Ташков, – сыграть тонкий психологизм, спокойное чувство самоценности. Пусть огрузневшая фигура генерала Ковалевского совсем не производит впечатления военного, даже пусть он штафирку, шпака напоминает, но которому сам император звание генерал-лейтенанта присваивал».
И, мне кажется, что нам с режиссером удалось предложить зрителю не плакатно узнаваемого царского генерала, а русского военного интеллигента, бесспорно одаренного, честного, порядочного человека, вынужденного силой неумолимых обстоятельств метаться между прошлым и будущим. Пожалуй, это одна из лучших моих работ в кино. Во всяком случае, я так полагаю. В театре, возможно, удач больше. И в том, безусловно, «повинен» наш главреж. Он прививает нам настоящий вкус к искусству, чуждому сенсаций, дешевого, крикливого успеха, изменчивых и прихотливых веяний моды. И в то же время постоянно требует от нас точного ощущения времени, философского и вместе с тем поэтического осмысления сценических образов…
…Наверное, это и есть счастье: всю жизнь работать в любимом городе, в одном театре, иметь таких партнеров, каким был Фимка Копелян, какие есть Кира Лавров, Женя Лебедев, и такого «главного» как Товстоногов».
Сам «главный» отзывался о Стржельчике так: «Он родился артистом, он угадал свое призвание. С театром у него любовь счастливая и взаимная. Я бы даже сказал, что это страсть на всю жизнь: определяющая и всепоглощающая…»
Владислав Игнатьевич охотно делился секретами мастерства с молодыми поколениями, преподавая в ЛГИТМиКе и в Ленинградском института культуры на кафедре музыкальной режиссуры. 
Он был истинным жизнелюбом и любил жизнь во всех ее проявлениях, заряжая этим жизнелюбием других. Однажды актер подвозил до дома Зинаиду Шарко. У гастронома актриса вышла купить масло, но Стржельчик не остался скучать в машине, а последовал за ней. В полупустом магазине, где актера сразу узнали, тотчас расцвели улыбки. 
— Добрый вечер, мои дорогие! Как торговля, как настроение? – прозвучал узнаваемый красивый голос. 
И все продавщицы, покупательницы тотчас преобразились, распрямили усталые фигуры, засветились радостно глаза, преображая лица.
— Девчонки, будьте счастливы! А то — смотрите у меня! – «пригрозил» актер на прощание.
В другой раз он помогал той же Шарко с переездом и, заскучав грузить и возить книги, решил «прокатиться». Вместе с сыном актрисы Иваном они рванули в аэропорт, подъехали к группе ожидающих такси пассажиров, и Стржельчик, открыв окно, с обаятельной улыбкой осведомился у ближайшей женщины:
— Вам куда? 
Наверное, пораженная пассажирка поехала бы куда угодно, но актер доставил ее до дома, причем всю дорогу пел песни и рассказывал занимательные истории.
«Клуб поклонников Славы Стржельчика», — так в шутку расшифровывалась в БДТ аббревиатура КПСС, столь многочисленна была армия этих поклонников, а точнее сказать поклонниц. 
Однажды Владислав Игнатьевич не на шутку напугал жену. Он уехал на кинопробы и должен был вернуться к восьми часам вечера, но не появился и к двенадцати. Людмила Павловна принялась обзванивать все учреждения, куда обращаются в подобных случаях. В том числе, в ГАИ.
Шувалова: Но однажды был случай: ушел на кинопробы, обещал вернуться часов в восемь вечера — и пропал. К полуночи я забеспокоилась, начала обзванивать знакомых — никто ничего не знал. Выяснила телефоны моргов и больниц. Среди прочих набрала номер ГАИ. Гаишники заявление приняли и передали номер машины актера всем постам. «Владик, как потом выяснилось, в замечательном настроении возвращался домой из баньки, где он хорошенько выпил в мужской компании, — вспоминала Шувалова в интервью изданию «7 дней». — Вдруг его «Волгу» зажимают с двух сторон машины автоинспекции, заставляют остановиться. Выяснили, что это и есть тот самый народный артист СССР Стржельчик. Согнали его с водительского места, довезли до дома в целости и сохранности».
В ту пору соседом Стржельчика был Копелян: жили в разных подъездах через стенку на одном этаже. Когда нужно было пригласить друг друга в гости, открывали крышку мусоропровода на кухне и кричали: «Приходите к нам на ужин!» Посиделки двух семейных пар иной раз затягивались на всю ночь. Пели романсы под гитару… Иногда в стену стучали соседи, но не с тем, чтобы призвать к тишине, а напротив, чтобы артисты пели ещё. 
Владислав Игнатьевич очень любил машину, любил красивые вещи, хорошую, дорогую одежду, духи. «От него пахнет Артистом», — сказал о нем кто-то из коллег. Его рубашки всегда были идеально выстираны и накрахмалены, на его обуви не бывало ни пылинки. Он умел одеваться со вкусом и со вкусом носить красивую одежду и не допускал ни малейшей небрежности, неряшливости в своем костюме. Однажды он отказался от встречи со студентами: «Только, пожалуйста, не завтра. Утром у меня репетиция, вечером спектакль, и я буду вынужден весь день ходить в одном костюме. Давайте назначим день, когда вечером я буду свободен». 
Забыть о «дендизме» Стржельчик позволял себе только на любимой даче, с которой привозил в театр огромные сумки, набитые разными сортами яблок, и радостно угощал ими всех, от «главного» до уборщиц.
Как-то, приехав на дачу, Владислав Игнатьевич увидел стаю бездомных собак и с той поры стал возить им продукты, кормить с рук колбасой. Стая из восьми псов вскоре доросла до одиннадцати. Как только знакомая машина подъезжала к дому, верная стая окружала её и с радостным лаем буквально бросалась под колеса, встречая кормильца. 
«Владислав Игнатьевич очень близко к сердцу принимал любую несправедливость, — рассказывал Людмила Шувалова «7 дням». — Когда к нему приходили люди просить о чем-то, он хватался за сердце: «Как они живут! Надо помочь!» Народный артист СССР, Герой Социалистического Труда, член правления СТД, он выбивал квартиры, телефоны, укладывал в больницы. Проблемы и беды коллег воспринимал как собственные. Я не помню ни одного случая, чтобы Стржельчику отказали. Он пользовался своей популярностью ради помощи людям. Он любил, когда его узнавали. Слегка даже рисовался, играл. Недаром про него говорили: «Наш последний барин». Но этот барин был отличным товарищем. Он не афишировал свою помощь».
При всем этом Владислав Игнатьевич жил вне быта, не имея представления о хозяйственных вопросах, даже самых элементарных. Всем этим занималась его жена. 
— Я люблю тебя, но больше всего на свете я люблю театр. И никогда мое чувство к тебе не станет на первое место, — предупредил он ее, когда делал предложение.
И девушка приняла это условие. Хотя жених был старше годами и имел жену и двухлетнюю дочь… Они познакомились в Сочи, где студентка театрального училища Шувалова отдыхала на каникулах, а Стржельчик был на гастролях с театром. Познакомились, чтобы не расставаться целых 45 лет… После сочинских каникул Владислав Игнатьевич приезжал к Людмиле в Москву, а затем в Ленинград приехала она. 
— Я ухожу из семьи. Это дело решенное и не зависит от твоего ответа, — заявил актер в тот ее приезд, пригласив переехать к нему.
Девушка приглашение приняла и объявила родителям, что выходит замуж, после чего навсегда уехала в Ленинград. Свадьбу они сыграли лишь 7 лет спустя… Актерская карьера Шуваловой в БДТ не сложилась. «Блата в театре я не признаю», — говорил муж. Того же принципа придерживался Товстоногов. Зато Людмила Павловна стала хорошим вторым режиссером.
«Моя жизнь была посвящена ему, а его жизнь — театру, — вспоминала она. — Рядом со мной оказался неординарный человек, он должен был стать большим артистом, ему нужна была моя помощь. Я жила его интересами, создала дом, такой же изящный, нарядный, как он сам, куда ему всегда хотелось возвращаться. Мои подруги детства и юности были забыты. Выйдя замуж за Стржельчика, позволить себе дружить я не могла. Убежать с подружкой куда-то надолго, чтобы муж вернулся домой и сам себе разогревал обед?! Такой картины невозможно было представить! Даже не помню, умел ли Владик зажигать газ.
Он не любил бытовые трудности. Если бы у нас появился ребенок, муж сразу бы отошел на задний план. И я отказалась от этой мысли. Владик был для меня всем на свете — и ребенком, и мужем, и любовником. Удивительный, горячо любимый и непредсказуемый. Я ездила с ним на гастроли, не пропускала премьеры, репетиции, была в курсе всех съемок.
А он и до конца дней своих оставался большим ребенком, у которого есть любимая игра — театр. Владик, можно сказать, относился с ребяческой увлеченностью к профессии. Он играл на сцене страстно, самозабвенно, плакал настоящими слезами, играл так, как играют дети. А детей, как известно, переиграть невозможно…»
Владислав Игнатьевич часто советовался с женой по творческим вопросам. Однажды режиссер очередного фильма, в котором снимался «Стриж», спросил у его партнерши: 
— А кто у Владислава Игнатьевича жена? После каждой репетиции он на следующий день приходит на съемку и сообщает, что жена не согласна с найденным решением, и играет так, как она считает.
Владислав Игнатьевич был очень ревнивым мужем. Это не мешало ему самому часто нарушать верность супруге. Людмила Павловна знала о его многочисленных увлечениях, но относилась к ним с редкой мудростью: «Было бы странно, если бы у такого интересного мужчины не было поклонниц, но они в силу своей интеллигентности, как правило, не доставляли нам особых неудобств… Женщин Влад обожал и каждую называл «солнце мое» – не иначе. Ему ничего не стоило обаять даму, наговорив ей кучу комплиментов. Я знала о его увлечениях, но мне хватало ума смотреть на них сквозь пальцы – актеру иногда нужно чувство влюбленности, оно помогает ему создавать тот или иной образ… Мне даже льстило, что он нравится женщинам. Главное – я знала, что муж очень ценит уклад нашей жизни, и все увлечения мимолетны, поверхностны и никак не отражаются на наших с ним отношениях. Он не давал мне никаких зацепок: оставался нежным и внимательным, никогда не задерживался без предупреждения, звонил по сто раз на дню».
Вне брака у Стржельчика родилось трое сыновей. Все они носят фамилии матерей, отец их не признавал. Старший сын, Евгений Волков, стал преподавателем, кандидатом физико-математических наук и доцентом кафедры астрофизики. Илья Коврижных и Дмитрий Исаев стали известными актерами. Дмитрий собирался заниматься спортом, но мать твердо сказала: «Нельзя быть спортсменом, когда у тебя такой отец!» Мальчику было 12 лет и, узнав о том, кто его отец, он решил пойти по его стопам. «Не было ни обиды, ни злости – только внутренний восторг от сопричастности к чему-то великому», — вспоминает он. Аналогично говорит об отце и Илья: «Я горжусь своим отцом! Спасибо, что благодаря ему я появился на свет».
В 1994 г. на репетиции «Макбета» в постановке Тимура Чхеидзе отличавшийся абсолютной памятью Стржельчик вдруг забыл текст. 
— Все! Приехали. Со мной все! – громко сказал он и ушел со сцены.
Конечно, все дружно принялись успокаивать актера, что это лишь усталость, все-таки возраст и т.д. Увы, Владислав Игнатьевич оказался прав. Вскоре врачи диагностировали у него опухоль в мозгу, и через год он скончался, несмотря на все усилия медиков.