Елена Семенова. Слава России. Рожденный с душой птицы (Александр Прокофьев-Северский)

ПРИОБРЕСТИ КНИГУ «СЛАВА РОССИИ» В НАШЕМ МАГАЗИНЕ:

http://www.golos-epohi.ru/eshop/catalog/128/15568/

СКАЧАТЬ ЭЛЕКТРОННУЮ ВЕРСИЮ

https://www.litres.ru/elena-vladimirovna-semenova/slava-rossii/

Посвящается Олегу Шилову

Летать как птицы! Это ли не мечта человечества на протяжении его существования? Где еще можно чувствовать себя таким свободным, как в небе? У Саши Прокофьева замирало сердце – не от страха, от чувства всепоглощающего восторга. Все бренное, скучное, печальное осталось где-то там, на земле, и не было ничего, кроме ослепительной небесной лазури, бороздимой кое-где белоснежными барашками-облаками. А еще – ветер! Саша любил эту могучую, победительную, вольную стихию, ничем не окольцованную, не ведающую препятствий.

— Ну, как? – весело улыбнулся Сикорский[1], глянув на своего юного пассажира. – Не страшно?

— Нет! – воскликнул Саша. – Я еще никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо!

— О, брат! Да ты, видать, из нашей стаи! Рожден с душою птицы! – продолговатое лицо Сикорского светилось. Рожденных с душою птицы лишь небо делает счастливыми. Их не страшит земное притяжение, а страшит лишь одно – бескрылая жизнь.

— Да, Игорь Иванович, я из вашей стаи! И я буду, буду, непременно буду летать! – возглас Саши потонул в вое ветра. Аэроплан зашел на последний вираж и стал снижаться…

Лишь несколько месяцев минуло с того знаменательного дня, как на бывшем военном поле Кирасирского полка в Гатчине открылся первый в России аэродром. На открытии премьер-министр Столыпин не побоялся лично подняться в воздух в качестве пассажира одного из аэропланов. Русское общество буквально заболело авиацией. Семья Прокофьевых исключением не стала. Главу семейства, прославленного артиста, хозяина собственного театра, в Гатчине принимали с уважением. Николай Георгиевич легко сошелся с начальником Офицерской воздухоплавательной школы генералом Кованько и теперь приезжал с мальчиками на аэродром, как только выдавалось свободное время. В Гатчине они быстро стали своими людьми, вникали в устройство фарманов и вуазенов и… мечтали летать!

И, вот, настал счастливый день – Игорь Иванович Сикорский, талантливый пилот, конструктор и добрейший человек, устроил воздушные катания поочередно для всех Прокофьевых, по старшинству: сперва для отца, затем для Саши и, наконец, для Жоржа. Саша, приоткрыв рот, следил за рисуемыми на небе фарманом узорами и представлял себя уже не пассажиром, но пилотом!

Но вот, фанерная птица опустилась на землю, и Жорж, на ходу снимая шлем, бегом устремился к родным:

— Папа, Саша, это чудо! Это… Я так счастлив! – и уже брат обнимал Сашу, и оба юноши, словно дети, закружились, наперебой делясь восторженными впечатлениями. Отец с видимым трудом удерживался, чтобы не присоединиться к ним. Все-таки солидный человек, засмеют, пожалуй, за мальчишество.

К нему подошел улыбающийся Сикорский:

— Вижу, все Прокофьевы рождены с душами птиц!

— Да, наверное, это у нас фамильное, — детски счастливо отозвался Николай Георгиевич. – Я уже давно не юноша, но клянусь вам, Игорь Иванович, сегодня я впервые узнал, что значит быть на седьмом небе! Спасибо вам!

— Не стоит благодарности. Думаю, вам и вашим сыновьям радостно будет узнать, что в Гатчине открывается частная авиашкола «Гамаюн», в которой каждый желающий сможет обучаться летному мастерству за соответствующую плату.

— О, папа! – в один голос вскричали оба юноши, забыв резвиться. – Мы обязательно должны поступить туда!

— Согласен, — кивнул отец. – Только не «должны», мальчики, а поступим! Мы обязательно поступим в эту школу! – воскликнул он и довольно расхохотался, когда при этих словах Саша и Жорж повисли у него на шее, выражая свои восторги по этому поводу.

Восторг Саши, впрочем, несколько поутих по дороге в Петербург. Он понял, что, будучи кадетом Морского корпуса, не сможет совмещать обучение в нем с тренировками в Гатчине. Эка жалость! И зачем только понадобилось деду определять его в этот корпус, никогда еще не казавшийся Саше столь постылым, как теперь! То ли дело Жорж – птица вольная! А Саше что ж? Ждать окончания корпуса? И только потому, что дед мечтал о продолжении традиций рода, которые нарушил отец…

Прокофьевы были потомственными военными. Поначалу пошел по военной стезе и Николай Георгиевич. Но артистическая природа не вынесла строгой военной дисциплины! Красавец, обладавший превосходным голосом, он предпочел плацу сцену, и вскоре прославился, как певец. Оставив родной Тифлис, он долго гастролировал по России, организовав свой театр, а затем, накопив довольно денег, осел в Петербурге. Его театр продолжал успешно существовать, а отец, взявший сценический псевдоним Северский, выпускал пластинки и время от времени выступал, радуя почитателей своего недюжинного таланта.

Дед надеялся, что внук восстановит прерванную традицию. И, в общем-то, Саша не имел ничего против этого, но теперь, обретя крылья, он никак не желал вновь погружаться в морские глубины…

Дома в ожидании обеда Саша и Жорж занялись моделированием. Последнее время они вместе с отцом жадно читали всевозможную литературу об авиации, и юноши с увлечением мастерили модели существующих воздухоплавательных машин. Саша, натура творческая, не мог, впрочем, ограничиваться лишь повторением известных моделей, ему всегда хотелось добавить к ним что-то свое, усовершенствовать. Вот, и теперь он показывал брату свое новое изобретение: аэроплан с соосным пропеллерами, вращаемыми резиновыми моторчиками в разные стороны. Показали «самолетик» и маленькой Нике, прибежавшей звать братьев к столу. Но девочка лишь растерянно хлопала глазами – до авиации она еще явно не доросла!

— Ах, сестричка, ты не представляешь себе, как это здорово – летать! – восклицал Саша, ища передать сестре свое упоение. – Вот, сейчас я покажу тебе! – с этими словами он подхватил девочку на руки, и попытался сделать ею в воздухе вираж. На малышка испугалась и взвизгнула.

— Перестань, Сашка! – Жорж опасливо посмотрел на дверь. – Варвара подумает, что мы ее обижаем.

Саша покорно опустил девочку в кресло, ласково потрепал по щеке:

— Никуся, я ведь не обидел тебя, правда? Я только хотел, чтобы ты тоже хоть немножко полетала…

Навернувшиеся было на глазах сестры слезы высохли, и она улыбнулась.

А дверь, между тем, распахнулась, и на пороге появился встревоженная мачеха.

— Что здесь случилось? Никуся, с тобой все хорошо?

— Да, мамочка, — пропел детский голосок.

Мачеха успокоилась и, заметив, что обед уже стынет, ушла, забрав с собой и Нику.

Саша вздохнул. Нет, Варвара была, в сущности, хорошей, доброй женщиной. Она безмерно любила отца, и он отвечал ей тем же. Да и к Саше с Жоржем мачеха относилась очень тепло, любя их, как детей любимого человека. Однако же, мать есть мать! Ее место никто не мог занять, и оно всегда зияло сквозящей пустотой.

Уход матери стал самым большим горем в жизни братьев Прокофьевых. В последнее время они много и сильно ссорились с отцом. А затем мать ушла. Уехала… А вскоре порог их дома переступила Варвара с младенцем Никой на руках… Первое время мальчики ершились, не принимая ни мачеху, ни сестру. Но время стерло острые углы, болезненно ранившие всех. Мальчики бесконечно любили отца и восхищались им. Он же души не чаял в них, и появление новой жены никак не переменило его отношения. Малышка была настоящей душкой, которую нельзя было не полюбить, а молодая красавица-мачеха делала все, чтобы сохранить в доме мир и тепло. Сгладились углы, но остались шрамы, и саднили иногда. И как ни хорошо было в родном доме, вместе с дорогим отцом, а все-таки безумно не хватало матери.

Впервые за все время с ее отъезда Саша почувствовал, что это чувство на время отпустило его, когда фарман Сикорского стал подниматься в небо… Он был точно выпавший из гнезда птенец, наконец, обретший крылья…

За обедом и отец, и оба брата наперебой делились впечатлениями от первого полета, забывая подчас о трапезе. Мачеха слушала со вниманием и благодушной иронией, читавшейся в ее глазах – так смотрят мудрые родители на расшалившихся не в меру детей, не препятствуя шалости, снисходя к младенческим летам и тешась сами этим непоседливым весельем. Выражение благодушия сошло с лица Варвары, когда отец, опрокинув третью стопку и по-гусарски закрутив усы объявил:

— А знаете что, дети мои? Научиться летать – это еще не все! Этому мы научимся в два счета! Но нужно, чтобы было, на чем летать!

Повисла театральная пауза. Саша и Жорж затаили дыхание, предчувствуя один из тех потрясающих сюрпризов, на какие отец был большой мастак.

— Что нам нужно, дети мои?

— Аэроплан! – в один голос ответили юноши.

— Вы совершенно правы! Я узнал сегодня, что возможно по достаточно разумной цене приобрести совсем новенький фарман.

— Ур-ра! – воскликнул Саша, вскочив из-за стола. – У нас будет свой фарман!

— Ур-ра! – эхом повторил Жорж. – Папочка, как здорово!

Оба брата бросились целовать отца, а тот благодушно рассмеялся, обнимая их:

— Запомните, мальчики, никогда и ничего не делайте наполовину!

— Николай, ты, кажется сошел с ума! – не выдержала мачеха, нервно комкая салфетку. – Ну, ладно мальчики! Они еще дети! Но ты!..

— Но что же такого безумного в моем решении, мадам? – отец всегда называл любимую жену «мадам», когда им случалось ссориться.

— Все! – сплеснула руками Варвара. – Во-первых, это огромные деньги!

— Это уж вы позвольте мне решать. Мой театр дает, славу Богу, хороший доход. И можете не беспокоиться, покупка самолета никак не скажется на нашем семейном бюджете, экономить на хозяйстве и иных нуждах вам не придется.

— Но ведь это опасно! – почти закричала мачеха, не на штуку разволновавшись. – Самолет может разбиться! Вот, совсем недавно, вы сами говорили, разбился тот пилот, что летал со Столыпиным…

— Бедняга Мациевич, — вздохнул Николай Георгиевич.

— Да-да! Так, вот, Николай, я не хочу потерять ни тебя, ни мальчиков! Не хочу, чтобы вы рисковали собой для какой-то мальчишеской забавы!

— А, вот, тут, милый друг Варенька, ты как есть не права, — покачал головой отец. – Мы, конечно, ведем теперь себя, как отменные озорники, это правда. Но авиация – это не мальчишеская забава. Это… будущее человечества! Армии в том числе. А риск… Помилуй Бог! Мы рискуем всякий миг нашей скоротечной жизни! Можно попасть под лошадь или свернуть себе шею, свалившись с лестницы. Мало ли опасностей подстерегает нас на каждом шагу!

— Ты точно сошел с ума! Ты сумасшедший! – Варвара вскочила из-за стола и выбежала из столовой, утирая глаза платком.

Такие приступы случались у мачехи чрезвычайно редко, и братья настороженно притихли, ожидая, что будет.

— Может быть, и сумасшедший… — согласился отец, выпив еще одну рюмку. – Но разве не за это вы полюбили меня, драгоценная Варвара Григорьевна? – помолчав с минуту, он заговорщицки подмигнул сыновьям. – Ничего, ребятки! Эта буря пройдет, а фарман у нас будет! Я так решил!

Саша и Жорж просияли радостью и под столом пожали друг другу руки. Отец, меж тем, поднялся из-за стола и направился вслед за женой:

— Все же нехорошо! Испортили мы, безобразники, обед Варваре Григорьевне… Надо пойти успокоить голубицу. Может, когда-нибудь и она отважится прокатиться на нашей птичке?

***

«Птичку» отец, конечно же, купил. Вместе с Жоржем они скоро овладели летным мастерством в то время, как Саша изнывал от зависти и жажды неба в ставшем для него темницей Морском корпусе. С началом войны отец с братом поступили инструкторами в Гатчинскую авиашколу. Прокофьев-старший, не смущаясь своими летами, вновь надел мундир поручика и возвратился на службу. А Саша… продолжал свое обучение, мучась теперь еще и стремлением скорее отправиться на фронт.

И, вот, наконец-то первое офицерское звание и назначение на боевой корабль! Но… корабль стоял на ремонте, и Саша, получив разрешение начальства, отправился в Гатчину, где Жорж с видом старшего – как-никак уже опытный пилот! – похлопал брата по плечу:

— Не переживай, Сашка! Ты же окрыленный, как и мы все! Быстро научишься! Я сам тебя учить стану.

Жорж ли был талантливым учителем или Саша – исключительно способным учеником, но слова брата оправдались. Вскоре третий Прокофьев уже сам чертил замысловатые фигуры на лазурном полотне. Генерал Кованько отметил одаренного юношу и счел, что грех рожденному летать тонуть в морских пучинах. Сашу направили в Севастопольскую летную школу. Юноша был беспредельно счастлив: его мечта сбывалась! Он уже летал, а вскоре должен был стать профессиональным пилотом и уже в этом качестве отправиться на фронт…

Однако, вместо этого едва-едва не пришлось вновь оказаться на палубе корабля. И виной тому было самое обыкновенное мальчишество! На очередных показательных выступлениях перед высокой комиссией мичман Прокофьев должен был, согласно плану, атаковать лучшего курсанта школы и потерпеть от него поражение. Атаковать-то Саша атаковал, еще как атаковал! Да затем увлекся и… в пух и прах разгромил соперника. Тот спикировал вниз, а победитель, упоенный игрой, еще и отметил свою победу, проделав несколько сложных фигур, после чего ушел в пике прямо над головами начальства и, едва не коснувшись оных, вновь взмыл в небо…

«Воздушное хулиганство», — расценил эти «подвиги» разъяренный директор школы и отослал «хулигана» назад в Гатчину… Здесь, спасибо отцовскому авторитету и дружескому отношению к Прокофьевым со стороны добрейшего Кованько, Сашу приняли и доучили до звания полноправного пилота. Успешно сдав экзамен, юноша получил назначение на Балтику, на остров Эзель.

На Эзель в самом начале войны была из-за угрозы захвата немцами переведена морская авиабаза, где располагались гидроаэропланы-разведчики. За год у поселка Кильконд была отстроена новая учебно-боевая база. Здесь Прокофьев впервые увидел летающие лодки. Или же плавучие фарманы. Как зачарованный смотрел Саша, как эти морские «птицы» плавно опускались к водной глади, осторожно касались ее и наконец погружали в волны фанерное брюхо… У этих аэропланов не было шасси, и это поначалу тревожило. Ведь вода лишь кажется более «мягкой» для посадки, чем земля, на деле же при ударе о нее она столь же тверда. И хрупкое фанерное тело могло не выдержать такого столкновения, если пилоту не удастся провести посадку мягко. Для управления гидропланом требовалось воистину филигранное мастерство!

Первые недели Саша летал с инструктором, учась премудростям управления летающими амфибиями. В свободное время он тщательно изучал их, расспрашивая механиков об их устройстве, наблюдая за их работой. Он должен был знать свою «птичку», понимать ее.

Наконец, настал день испытательного полета без инструктора. Механик Блинов, летевший с Сашей, был заметно бледен, и молодой пилот ободрил его:

— Да ты не волнуйся, братец Блинов! Я штурвалом, как своими пальцами владею! Такие кренделя выпишем – небо удивляться будет!

От этих слов механик побледнел еще больше и, лязгнув зубами, отозвался:

— Так точно, ваше благородие!

Гидроплан плавно поднялся в воздух, и на душе Саши стало, как всегда в полете, необычайно легко. Словно уходило земное притяжение, словно освобождалась душа, оставаясь один на один с небом. И хотелось подниматься все выше, хотелось делать немыслимые фигуры, от которых самое тело точно растворялось в ветре, сливаясь с ним, становясь одной стихией!

Все же совсем один на один остаться не выходило. Рядом лязгал зубами Блинов, которому счастливая во все лицо улыбка испытуемого пилота внушала самые серьезные опасения.

— Голубчик Блинов, да ты не бойся! – вновь успокоил его Саша. – Я очень хорошо сажаю самолет! Ты и не заметишь, как на воде очутимся!

— Главное, чтобы не под водой… — пробормотал Блинов, а затем, встряхнувшись, прибавил: — Так точно, ваше благородие!

Саша хвалил себя не напрасно. Он, действительно, очень аккуратно посадил свою «птичку». Лишь несколько раз подпрыгнула она на волнах, а затем устало осела, предоставив им омывать свои бока.

— Поздравляю вас, Прокофьев! – приветствовал «дебютанта» командир отряда лейтенант Литвинов. – Из вас получится отличный летчик!

С того дня начались для Саши боевые будни. Гидропланы Эзеля патрулировали Рижский залив, южную часть Балтийского моря и вход в Финский залив. Если случалось обнаружить корабли противника, их подвергали бомбежке. По две небольших бомбы прикреплялись на такой случай снаружи кабины в вертикальном положении. В аппаратах, не оборудованных внешними держателями бомб, их укладывали прямо в кабины. Такая устаревшая модель досталась и Прокофьеву.

Первое время Саше «не везло». Ни на море, ни в воздухе не случалось ему встретить неприятеля. Старшие соратники успешно атаковали корабли противника, прогнали разведывательный дирижабль немцев, а Прокофьев с Блиновым возвращались с воздушной охоты ни с чем. И, вот, однажды…

— Блинов, голубчик, гляди! – даже горло перехватило от волнения. Сквозь плотную пелену белесого тумана проступила огромная темная тень.

— Похоже на корабль, ваше благородие! – откликнулся Блинов.

Саша снизился: так и есть! Корабль! Немецкий линкор, нахально вторгшийся в неприкосновенные воды Рижского залива!

— Ну, что, Блинов, атакуем «кита»?

— Атакуем, Александр Николаич! – решительно кивнул механик, погладив одну из лежащих у него на коленях бомб.

— Ну, держитесь, черти! – крикнул Прокофьев и потянул на себя штурвал. – Приготовить бомбы!

Самолет прошел над самой палубой линкора: Саша успел разглядеть в испуге мечущихся по палубе матросов. А затем грянул взрыв: это Блинов бросил на палубу неприятельского судна две бомбы.

— Ура! Попали! – воскликнул Прокофьев. – Браво, голубчик!

Блинов просиял, гордый успешным «дебютом». Однако, снизу уже громыхали орудия линкора. «Кит» был полон решимости дать отпор и наказать напавшую на него нахальную «чайку».

— Еще одно исполнение «на бис» и уходим! – решил Саша, кладя самолет на боевой курс. – Приготовить бомбы!

Гидроплан уже приближался к линкору, когда хрупкое тело его сотряс мощный удар.

— Попадание! – воскликнул Прокофьев и в тот же миг почувствовал, что раненый самолет начинает крениться на бок.

— Ваше благородие! Держи! Держи! – взревел Блинов.

Саша держал. Держал до предела наклоненный штурвал, выравнивая положение своей подбитой «птички». Ему удалось вывести ее из зоны огня и взять курс на Эзель. Гидроплан плохо слушался рулей и время от времени вздрагивал, словно в ознобе. Нужно было садиться и ждать, пока подберет терпящих крушение какой-нибудь катер или судно…

Но Прокофьев продолжал тянуть свою летающую лодку. Вот, показались в молочной дымке знакомые очертания Кильконда… Теперь можно и садиться! Только бы руль высоты не отказал…

Руль не отказал, но сработал худо. Гидроплан сильно ударился о воду, но уцелел, зарылся носом в волну, подпрыгнул и, быстро теряя скорость, начал оседать. Кажется, уберег Господь! Сели!

В этот момент Саша заметил, что Блинов пытается снять взрыватель с оставшейся бомбы.

— Блинов, братец, полно! Мы сели, к чему теп…

Договорить Прокофьев не успел. Страшный взрыв разорвал на части фанерное тело самолета, и все потонуло во мраке…

***

Мрак иногда прореживался калейдоскопом ужаса… Береговой катер… Госпиталь Эзеля в полном составе – врач и две сестры… Водка, нещадно заливаемая в горло… Морфий… И боль, жуткая, невыразимая боль…

Боль – первое чувство вернувшегося с того света. Боль – первое доказательство бытия.

— Нога… Нога… Как болит!

— Слава Тебе, Господи! Очнулся!

Второе впечатление – родное лицо, проступающее из тумана полубреда. Лицо отца… Отец – в мундире, покрытом белым халатом – сидит у его изголовья, бледный, осунувшийся.

— А Жорж – знаешь? — в соседней палате. Разбился… Перелом обеих ног. Но уже поправляется, молодцом! Ты тоже поправишься, да… Эх! Летуны вы мои!.. Варенька-то, Варвара-то Григорьевна как плакала, когда узнала… Говорила, мол, вам! Так что ж сделаешь, война… — по полному лицу отца текли беззвучные слезы.

— Что с моей ногой? – тихо спросил Саша и по тому, как вздрогнул отец, как опустил голову, не смея ответить, понял: болеть уже нечему, ноги у него нет…

— Отец, неужели я больше не смогу летать?!

От этого сознания он вновь провалился во мрак с отчаянным желанием более никогда не возвращаться назад. Зачем возвращаться, если нельзя больше будет летать? Если он, двадцатилетний, останется инвалидом на всю жизнь?! Зачем такая жизнь?! Зачем?!

Отчаяние – первое чувство ставшего калекой. Сон неумолимо отступал, силы возвращались. Но как не хотелось открывать глаза, встречаться с ужасной явью…

— Сашенька, милый, тебе очень больно?

Вместо ужасной яви его встречала девочка с победительным именем.

— Ника?

Его маленькая сестричка… Повзрослевшая, вытянувшаяся и все такая же очаровательная…

— Она так рвалась увидеть тебя, что я не мог ей отказать, — чуть виновато сказал отец.

— Ты не сердишься, что я пришла?

— Ты очень хорошо сделала, что пришла, — попытался улыбнуться Саша. – Спасибо тебе!

— Я принесла тебе подарок, — сказала повеселевшая девочка и протянула ему маленькую плюшевую обезьянку. – Пусть она всегда будет с тобой и приносит тебе удачу!

— Но ведь это твоя любимая игрушка? Твой талисман?

— Пусть он теперь будет твоим! – с этими словами Ника посадила обезьянку на тумбочку у кровати Саши и чмокнула его в щеку. – Поправляйся, Сашенька!

Прокофьев был искренне растроган заботой маленькой сестры и, пожав ее ручку, благодарно шепнул:

— Твой подарок всегда будет со мной! А ты приходи почаще, я очень рад тебе!

Отец не только привел с собой сестру, но и принес гитару, дабы порадовать страждущих сыновей импровизированным концертом. Порадовался вместе с младшими Прокофьевыми и весь госпиталь – особенно сестры, наперебой забегавшие посмотреть на знаменитого певца, чарующий голос которого разносился по всем этажам.

Уймитесь, волнения страсти!

Засни, безнадежное сердце!

Я плачу, я стражду, —

Душа истомилась в разлуке;

Я стражду, я плачу, —

Не выплакать горя в слезах.

Заглянувший доктор смущенно осведомился, не согласится ли уважаемый Николай Георгиевич дать благотворительный концерт для всех наличных раненых?

— О, с превеликой радостью! – воскликнул отец. – Я весь в вашем распоряжении и готов, чем могу, служить нашим героям!

Когда отец с Никой ушли, Саша повернул голову к обезьянке:

— Ну, что скажешь? Полетаем еще, как думаешь? Я молод и здоров, что же из-за отрезанной стопы мне превратиться теперь в калеку? Знаешь, в детстве я любил книжки про пиратов… И среди них встречались пираты на деревянных ногах. Представь, в те времена они со своими деревяшками продолжали бороздить моря на своих фрегатах, сквозь шторма! Продолжали корсарствовать… И чем же я хуже одноногого Джона Сильвера? – от этого сравнения Саша даже развеселился, представил себя в роли известного стивенсоновского пирата. – Летать с одной ногой душе птичьей не должно быть много труднее, чем плавать – душе морской. Верно ли я говорю? Нет, не засыпай, сердце, не унимайтесь, страсти! Мы еще поборемся! Повоюем! Мы еще будем летать!

***

Человек может преодолеть, если не все, то почти все. Если только у человека есть воля и цель. У Саши Прокофьева не было недостатка ни в том, ни в другом. Хороший протез, над совершенствованием которого он работал вместе с мастером, позволил ему через несколько месяцев не только ходить, но даже практически не хромать – со стороны никто бы не заподозрил в стремительном юноше одноногого инвалида.

Но, вот, беда – врачи упрямо не желали признать, что летать можно и с одной ногой, и их беспощадный вердикт не позволял ему вернуться к боевой службе. На время вынужденного «стояния на якоре» Саша устроился контролером на завод Щетинина – первый русский авиазавод. Именно здесь, на Крестовском острове, конструктор Григорович проектировал первые же русские гидропланы – летающие лодки Григоровича типа «М».

Прокофьев с головой ушел в новую работу, практически все время проводя или на заводе, или на испытаниях новых самолетов. Он с увлечением изучал конструкторское дело, разбирал устройство различных моделей аэропланов и сам придумывал для них новаторские приспособления. Иногда Саша просыпался ночью и спешно набрасывал чертеж явившейся идеи. Это ведь тоже своего рода полет! Полет фантазии! Творческой мысли! И он также удивителен!

И все же… Небо окрыленной душе ничто не может заменить! И следя в качестве контролера завода за чужими полетами обмирала эта душа, дрожала неутолимой жаждой оказаться на месте пилотов!

Набравшись опыта на заводе, Саша подал рапорт на имя командующего Балтийским флотом с просьбой о восстановлении в действующей армии. Командующий просьбу удовлетворил и назначил бойкого мичмана на должность старшего инспектора морской авиации Петроградского военного округа. Теперь Прокофьев отвечал за всю авиацию Балтийского флота и сухопутные эскадрильи округа. Немалая ответственность! Но ее Саша не боялся, он был уверен в себе, и уверенность эта была оправдана.

Не менее уверен был Прокофьев и в том, что стоит ему сесть за штурвал, и он взлетит столь же легко, как до катастрофы. Но как, как донести это до бумажных душ, знающих лишь букву и не имеющих понятия о крыльях?!

Первую «пробу крыла» Саша провел с помощью боевого товарища по Кильколду. Тот испытывал отремонтированную на щетининском заводе лодку Григоровича, и Прокофьев попросил его уступить ему место на один полет. Упоительно было вновь ощутить свою власть над фанерным телом гидроплана! Вновь ощутить себя «в седле»! Полноценным пилотом, а не калекой, в каковые так упорно старались записать его! Даже навыков не утратил он за время простоя! Также уверенно лежала рука на штурвале, также послушно шел самолет, выписывая «кренделя на небе», та же чудесная легкость царила в душе!

Что ж, раз бумажные души не желают верить слову, то придется убеждать делом. Когда-то уже довелось Саше быть «воздушным хулиганом», отчего бы не повторить былые «подвиги»?

16 мая 1916 года в Севастопольской бухте был назначен смотр авиации Черноморского и Балтийского флотов в присутствии командного состава и самого военного министра. Подготовку и контроль этого мероприятия поручили старшему инспектору штаба Балтийского флота мичману Прокофьеву… За время организации смотра Саша сдружился без исключения со всеми экипажами. Он вникал в их нужды, хорошо понимал их, оперативно решал всякое возникавшее затруднение. К тому же репутация раненого в бою героя, продолжающего служить без ноги, неизменно вызывала уважение. К заветной дате уже решительно никто и ни в чем не мог отказать внимательному и участливому инспектору…

— Брат Степанов, будь благодетелем, уступи-ка мне свое место на один полет!

Мичман Степанов, чей вылет должен был последовать с минуты на минуту, растерянно отступил от кабины.

— Так ведь не положено, Александр Николаевич…

— Под мою ответственность! – откликнулся Прокофьев, проворно забираясь в кабину.

Хорошие отношения – это хорошо, но должность старшего инспектора – еще лучше! Кто-то решится отказать? Да еще так наспех, не рассудив? С начальством спорить не любят, дело известное! И иногда… полезное, если в качестве начальства выступаешь сам. Говорят, наглость берет города. Значит, и собственное командование взять должна.

Взревел с предчувствующим победу азартом славный М-5! Легко оторвался он от земли и лег на правое крыло, подчиняясь штурвалу. Где-то внизу, у самого берега едва различима была группа высокопоставленных наблюдателей. Саша устремил гидроплан прямо на них, имитируя заход самолета для бомбометания. Как когда-то здесь же, в Севастополе, вновь над самыми адмиральскими головами пролетел Прокофьев и, набрав высоту, принялся показывать самые сложные фигуры. В финале он сделал мертвую петлю, после чего плавно, точно не вода то была, а масло, посадил гидроплан на переливающуюся в лучах солнца волнистую гладь… Глубоко вздохнув, расстегнул свою кожаную куртку, шутливо потрепал спрятанную за пазуху обезьянку:

— Ну, что, талисман, кажется, мы победили? Даже если нас отправят под арест, мы все равно победили! Теперь они не смогут утверждать, что летать с одной ногой нельзя, не смогут отрицать очевидное!

Скандал вышел нешуточный. Командующий Балтийским флотом Тучков метал молнии вне себя от гнева:

— Как вы посмели сесть за штурвал, Прокофьев?!

— У меня не было иного способа доказать, что я могу летать и без ноги.

— Молчать! Вы преступник, мичман! Вы под суд пойдете! А я ведь так вам доверял!

Да, обмануть доверие начальника, назначившему тебе столь ответственный пост, полагавшемуся на тебя, не самый лучший поступок. Но что было делать?

— Однако, ваше превосходительство, все ведь обошлось… — вкрадчивый голос принадлежал начальнику балтийской авиации контр-адмиралу Непенину.

Тучков метнул на него испепеляющий взгляд и коротко приказал, кивнув на своего не оправдавшего доверия протеже:

— Арестовать его! И не думайте, — прибавил, обращаясь к Саше, — что слава вашего отца вам поможет!

— Я и не думаю… — одними губами шепнул Прокофьев. Слава отца тут, действительно, ничему не поможет, а, вот, слава собственная… Эх, ваше превосходительство, в России давно уже большое значение имеет общественное мнение! А оно уж непременно будет на стороне безногого смельчака и его отчаянного безрассудства.

Уводимого под арест Сашу провожал полный сочувствия взгляд контр-адмирала Непенина.

Андриан Иванович был не тем человеком, который ограничивается молчаливым сочувствием ближнему. Приняв сторону безногого смельчака, он подал рапорт на имя самого Государя, прося в нем разрешить в порядке исключения выполнять боевые полеты мичману Прокофьеву и коротко описывая произошедшее на смотре.

Ответ Императора был лаконичен: «Потрясен! Восхищен! Пусть летает!»

***

После триумфального возвращения в небо имя Александра Прокофьева облетело все газеты. Восхищен его мужеством был не только самодержец, но и все русское общество. Но все эти чествования меркли в сравнении со счастьем вновь вернуться на боевую службу…

— Ну, держись, Александр Николаич, сейчас начнется! – кряжистый, по-крестьянски сбитый Сазонов прильнул к пулемету – ими оснащены теперь были гидропланы Григоровича.

Семь немецких бипланов взмыли в воздух после того, как русские бомбы упали на их базу Ангерн. Стервятники пылали желанием отомстить. Два самолета против семи – не лучшее сочетание для боя! Но его уже не избежать…

За штурвалом второй русской лодки был лейтенант Дитерихс, отважный и опытный пилот. Он тотчас устремился к самой воде, и Александр последовал за ним. Снизившись, они вместе, как сказали бы в рукопашной схватке, прикрывая друг другу спины, стали отстреливаться от немецкой чернокрестной стаи. Неприятельские машины приближались так близко, что можно было различить разъяренные лица пилотов. Чем не рукопашная? Только успевай лавировать, чтобы не зацепиться крыльями! Чистая эквилибристика!

Два биплана удалось повредить, и они вынуждены были покинуть поле боя, но вдруг замолчал пулемет Дитерихса… Екнуло сердце.

— Ах ты, дьявол, неужто заклинило!

А на командира уже нацелились острыми клювами немцы, и первый из них ринулся в атаку. Миг – и конец лейтенанту и его лодке! Прокофьев рванул штурвал и устремился наперерез стервятнику:

— Сазонов, милый, не подведи!!!

Он уже готов был повторить подвиг Нестерова и протаранить противника, но Сазонов не подвел: пулеметная очередь сразила чернокрестную «птицу», и она с предсмертным моторным ревом рухнула в море.

Оставшиеся четыре стервятника предпочли не рисковать и, набрав высоту, исчезли в тумане…

***

Гидропланы – самолет сезонный. Усмирили льдовые оковы Балтику, и хоть медведем засыпай! Но дорвавшемуся до неба сквозь столько преград Прокофьеву менее всего хотелось теперь в берлогу. Он ведь только-только ощутил вкус к воздушной охоте, поднаторел в ней, сбивая самолеты противника!

Однако же, кто сказал, что нельзя летать зимой? Ведь, вот, к примеру, колеса – заменяют на зиму полозья саней? Отчего же и самолетам полозья не приладить?

Чертежи «самолетных лыж» Александр выполнил сам и сам же испытал свое изобретение, изготовленное на родном щетининском заводе под чутким контролем Григоровича. Новая модель лодки, получившая название М-11, зарекомендовала себя блестяще и была признана лучшим изобретением 1916 года. Отныне и зима не могла подрезать крылья русским «птицам»!

Зима не могла, а, вот, люди…

— Александр Николаевич, поговорите с рабочими! Они вас знают, доверяют вам, вы единственный человек, которому они поверят! – начальник морской авиации Дудоров не мог скрыть растерянности и отчаяния. Замутилось на душе и у Прокофьева… Если уж щетининцы взбунтовались, наученные большевистскими пораженческими прокламациями, то куда дальше?.. А, впрочем, после избиения офицеров Балтики, учиненного матросами, чему удивляться? Сколько славных моряков было растерзано в эти страшные дни! И среди них благодетель Непенин, всегда так заботившийся о нижних чинах…

Страшно и отвратительно разнуздание черни! Самые темные силы замутненных и невежественных душ выплескиваются тогда наружу, испепеляя и уродуя все, что окажется на пути. А эти петроградские болтуны и вздорные барышни щеголяли красными бантиками и поздравляли друг друга с «освобождением»! От чего – «освобождением»? Кто и в чем теснил этих пресыщенных людей?! Все они праздновали предательство собственного Отечества и соучаствовали ему! И ведь даже иные офицеры увлеклись революционной химерой. Слышал Александр одного такого витию при погонах:

— Вот, теперь без распутинцев быстрее немцев обломаем!

— С милюковцами и керенцами обламывать будете? И с пьяной от офицерской крови сволочью?!

Ох, и тошно было Прокофьеву на это безумие смотреть! Пожалуй, единственный раз только и было так тошно – когда в госпитале без ноги лежал… Но ногу человеку можно вполне удовлетворительно заменить деревяшкой. То ли дело голову! А России-матушке аккурат голову и оторвали без жалости, и теперь билось в страшных конвульсиях тело… Улететь бы навсегда от зрелища жуткого!..

На завод Щетинана он, конечно, поехал. Бушевал завод! Требовал! Ми-ра. В разгар войны… Теперь везде – митинг! Везде – требования! Комитеты! Хотим работаем, хотим пишем резолюции и бастуем, и пусть пропадают братья наши без боеприпасов. Да и те такую же моду завели. Хотим идем в бой, хотим бузу бузуем – а сколько своих же боевых товарищей поляжет без подмоги, плевать хотели! Свобода! Всем отныне право даровано – иудами быть!

Закипела кровь, застучала в висках от глупости и подлости митинговой. Вскочил Александр на крыло одного из самолетов, крикнул, перекрывая гул толпы:

— Тихо! Я старший лейтенант Прокофьев-Северский, и вы все хорошо меня знаете!

Неужто и эти рабочие зверями обратились? Неужто способны растерзать, как матросы Непенина?

— Знаете или нет?!

— Точно! Знаем! Говори, Алексан Николаич!

И он стал говорить. О тех, кто погибал на фронте и продолжал бить немцев. О тех, кто так нуждался теперь в поддержке, и кому безжалостно бьет в спину митинговая анархия и саботаж.

— Вы все умные, честные люди! Вы же прекрасно понимаете, что у мира может быть лишь один фундамент – победа! Наша или неприятельская. Хотите ли вы, чтобы немцы победили, чтобы они пришли к стенам Петрограда, чтобы самолеты, сделанные вашими руками, достались врагу или были уничтожены?!

— Нет! Нет! Не хотим!

— Значит, у нас есть только один путь – победить врага!

Прежде Прокофьев не знал за собой особых ораторских дарований, но тут не иначе, как высшая сила помогла, вложив в уста доходящие до простых сердец слова. Услышали их, вняли, еще не совсем пропащими были русские души…

***

И все же не мог фронт сопротивляться ударам собственного тыла. Русская армия, оплеванная и осмеянная тыловой сволочью, отступала. Отряду Прокофьева, базировавшемуся на родной базе острова Эзель, было приказано прикрывать отход отступающих частей с островов Моонзундского архипелага.

Ирбенский пролив – ключ к господству над Балтикой. Путь на Ригу… Именно к ней рвалась теперь немецкая армада, и четырехорудийная батарея Эзеля препятствовала этому прорыву. Немецкие самолеты изо дня в день осыпали остров бомбами, ища уничтожить батарею, и каждый раз новенький ньюпор Прокофьева поднимался им навстречу, ведя за собой остальную стаю – всего 12 аэропланов, хорошее библейское число, но какое же недостаточное для противостояния все более наглеющему врагу!

Больше эзелевских орудий немецкой эскадре мешали русские мины, которыми был вымощен Ирбенский пролив. Неприятельские тральщики под прикрытием корабельных орудий без устали разминировали его.

— Скоро наша песенка будет спета, — лейтенант Сафонов сделал несколько глотков кипятка, прогревая простуженное горло.

Немецким работам уже не препятствовали, и вражеская эскадра в любой час могла вторгнуться в Рижский залив. Тогда ее орудия всей мощью обрушатся на изможденный Эзель… Ввиду создавшегося положения командование приказало перебазировать эскадрилью на авиабазу Кюваст на восточном побережье острова Мун. Но как оставить на погибель гарнизон Эзеля?

— Если и вы улетите, мы погибнем…

Эти слова ножом по сердцу полоснули, и снова встал перед глазами пеной революционного бешенства захлебнувшийся Петроград… Проклятые! Гибли из-за них теперь усилия стольких лет, стольких славных героев, пропадали пропадом все жертвы, принесенные на алтарь Отечества… Погибнем! Да, уж не спасти Эзеля – с самолетами или без. Не спасти… Но это – знание рассудочное, а есть и иные мотивации, безрассудные… Например, честь, высшее из безрассудств в бесчестное время!

Эскадрилью с обреченного острова Прокофьев отправил, а сам с разрешения командования остался в компании еще одного благородного самоубийцы – Сафонова. Вместе теперь всякий день на разведку летали и адмиралу Бахиреву[2] доносили о продвижении германской армады.

— Полно, Миша, кому что на роду написано, то и будет. Я уже умирал один раз, а этот опыт, знаешь ли, располагает к фатализму.

Сафонову, конечно, трудней. Он едва-едва успел жениться на очаровательной Людочке Чеботаревой, сестре милосердия, выходившей его после ранения. Жаль навеки разлучаться с любимой женой, не успев даже порядком узнать друг друга! Хотя и Прокофьеву очень даже есть, о чем жалеть. Целая папка чертежей и еще больше идей ждали своего воплощения! Да где уж теперь воплощать… Так и пропадут, пожалуй, дорогие сердцу изобретения…

Невеселые размышления и чаепитие пилотов было прервано сильнейшим грохотом, сотрясшим Эзель. Еще залп… Еще…

— Ну, поздравляю, брат! – усмехнулся Сафонов. – Кайзер нам салютовать начал!

Немецкая эскадра преодолела минные заграждения и теперь била по беззащитным укреплениям Эзеля…

Прежде чем связь оказалась перебита, с большой земли успела прийти радиограмма с приказом лейтенантам Прокофьеву и Сафонову немедленно покинуть Эзель. Начальство дорожило своими асами и самолетами (где-то теперь новые возьмешь в наступившем хаосе?). К этому времени большая часть острова уже была захвачена противником. Тошно было бежать, оставляя на гибель и плен гарнизон, но приказ есть приказ, а два самолета бессильны перед целой эскадрой… Снаряды уже рвались на летном поле, когда Александр и Михаил заводили моторы. Вылетали по густому туману, чтобы противник не заметил их с земли. Впереди – точно молоко разлитое – ничего не разглядеть! А снизу громыхает, а внизу рвется нещадно плоть земли…

Сафоновский самолет, шедший впереди, скоро растворился в тумане[3]. Прокофьев остался один. Плотная пелена со всех сторон, и едва можно разобрать, не сбился ли с курса, осталась ли позади захваченная противником территория. Грохот, однако же, стих – значит, самая опасная часть пути пройдена. Теперь бы только не нарваться на немецких охотников!

Внезапно «птичка» хрипло закашлялась и стала терять высоту. Ох, ты, дьявол! Мотор! Да неужто не мог ты, милый, выбрать иного времени, чтобы заглохнуть?! До рези в глазах напряг Прокофьев зрение – что-то там внизу? Как будто бы поле какое-то… Не летное, конечно, но для посадки сгодится.

— Ну же, родной, не подведи!

Обессилившая, но все еще подчиняющаяся пилоту «птичка» тяжело коснулась земной тверди. На этом ее покорность была исчерпана. Все попытки Александра оживить самолет и вновь запустить мотор оказались тщетными. Прокофьев взглянул на безмятежную обезьянку, припрятанную за пазухой:

— Ну, что скажешь? Опять влипли… Не хватало теперь еще в плен угодить!

Мартышка-талисман смотрела, как обычно, озорно и, видимо, нисколько не сомневалась, что ее хозяин справится и с этой напастью.

— И то правда, — кивнул ей Александр. – Где наша не пропадала! Нельзя лететь, значит, придется топать пешком… — подумав несколько минут, он добавил: — Самолет уже не выручить, а, вот, оружие врагу мы не оставим.

С этими словами Прокофьев вытащил из кабины тяжеленный «Викерс», а затем облил не подававший признаков жизни «Ньюпор» керосином и со вздохом бросил в него зажигалку:

— Прости, друг!

Самолет вспыхнул жертвенным костром, а пилот перекрестился, глядя на него. Взвалив на плечи пулемет, он захромал прочь, боясь, что немецкие крылатые разведчики могут увидеть полыхающий «Ньюпор» и обнаружить его самого.

Сколько он шел? Никак не меньше нескольких часов… Хотя с такой кладью – час за три! Семь потов сошло… Да и протез, не привыкший к столь продолжительным пешим прогулкам, начинал тереть ногу.

— Pea kinni! Kes sa oled selline?[4]

Александр остановился и опустил на землю пулемет. Перед ним стояло несколько человек – мужики и бабы. Судя по одежде, эстонские поселяне. Вид у них был встревоженный и грозный одновременно. Эстонского Прокофьев не знал, но когда один из поселян ткнул его в грудь пальцем и, вскинув острый подбородок, повторил:

— Kes sa oled selline? – догадался, что окружившие его люди хотят знать, кто он.

— Я русский летчик. Русский! Свой!

Черт знает, как еще объяснять… Ведь по-русски они, похоже, ни бельмеса. А как на языке мимики и жестов объяснить, что ты русский?

— Рус-ский! Рос-си-я!

Должны же они хоть это слово понимать… Названия стран на разных языках обычно звучит сходственно.

С большим трудом Прокофьеву удалось донести до эстонцев, что он не враг им. Для того же, чтобы объяснить, каким ветром занесло его в их края, и куда он направляется, язык мимики и жестов пришлось дополнить рисованием «перстом на песке». Название острова Мун поселянам оказалось понятно. Один из мужиков начал что-то энергично говорить своим соплеменникам, в чем-то убеждая их. Немцам, что ли, выдать намереваются? Легко может статься! Нынче все малые народности национальной гордостью исполнились, а по этому случаю готовы служить любой более крупной, кроме русской… Может, лучше было немцем представиться? Хоть бы в общих чертах понять, что говорит этот детина, и потребуется ли использовать пулемет по назначению…

Наконец, эстонцы, по-видимому, вняли убеждениям своего «предводителя», закивали согласно головами:

— Hästi! Õige![5]

«Предводитель» подошел к Прокофьеву с видом благожелательным, ткнул пальцем сперва себя, потом его, а затем изобразил пальцами по ладони пешую ходьбу. Кое-как Александру удалось понять, что этот добрый эстонец вызывается быть его проводником. Поскольку слова благодарности на эстонском ему были неведомы, оставалось лишь изобразить благодарный полупоклон.

Через трое суток пути изможденный, перепачканный грязью Прокофьев с «Викерсом» на плечах подошел к авиабазе Муна. Здесь его остановили часовые:

— Кто вы?

— Старший лейтенант Прокофьев-Северский прибыл к месту прохождения дальнейшей службы…

— Прокофьев?! – воскликнул один из часовых. – Сын артиста Северского?! Герой на протезе?!

— Показать протез? – усмехнулся Александр, опуская на землю пулемет.

— Помилуйте, да ведь вас считали мертвым! Уже четыре дня, как…

— В самом деле? А я, видишь, как Лазарь четырехдневный, из мертвых восстал! Второй раз.

***

Люди нередко боятся неба, считая его опасным и жестоким. Так считала мачеха, противясь, чтобы муж и пасынки посвятили ему жизнь. Она и все другие просто не знали, что бояться надо (если вообще стоит чего-либо бояться в жизни) земли, что земля куда более опасна и безжалостна…

Об этом размышлял Прокофьев, когда «братишки»-конвоиры, матерясь и дыша перегаром, гнали его, «контру», в свой «штаб» — для вынесения окончательного приговора. А в остановленном на середине Трансиба поезде обмирала от страха за него мать, которую вывез он из Петрограда…

Впрочем, спасибо «братишкам», что сразу на штыки не подняли, не пристрелили прямо на глазах у матери, у вагона, как генерала Репьева, заводчика Колокольцева и других… Знать, мандат Троцкого слегка охладил пыл борцов за революционную справедливость. Не то, чтобы персона Льва Давидыча вселяла страх в разбойную ватагу, плевавшую на всякую власть, но все-таки имени большевистского военмора хватало на то, чтобы заменить бессудную расправу на «законную» (по приговору заседавшего в «штабе» «трибунала»).

Еще при недолгой жизни бездарного Временного правительства Прокофьев получил приглашение в США. Воспользоваться им он не успел, да и не желал, считая долгом оставаться в строю, пока идет война. Но большевики войну закончили – фактическим поражением России. По Брест-Литовскому договору немцы получали огромные русские территории, и их войска бодро замаршировали по улицам Киева и Минска. Такого позора Империя не ведала в своей истории! Впрочем, Империи уже не было… Ее подло зарезали ножом в спину, когда она почти победила в единоборстве с открытым противником…

Балтийский флот также мог достаться немцам или – в лучшем случае – быть уничтожен. Но… капитан Щастный, последний командующий Балтийским флотом, не допустил этой беды и на свой страх и риск, торя путь сквозь льды ледоколом, увел эскадру к берегам Петрограда. Троцкий капитану этого Ледового похода не простил. Щастный был расстрелян в июне того же, 1918 года, его обвинителем на т.н. «суде» выступал лично военмор.

Демобилизованный после подписания мира-капитуляции Прокофьев понимал, что в большевистской России ему оставаться нельзя, служить предателям и насильникам своей Родины он не мог. Отец и брат к тому времени уже покинули столицу, дабы бороться за Россию в рядах белых армий. Тут-то и вспомнил Александр о приглашении в США! Наудачу как раз в эту пору у большевиков стали портиться отношения с немцами, и они предприняли попытку наладить их со странами Антанты. В Вашингтоне как раз пустовало место помощника морского атташе по авиации… Троцкий подписал Прокофьеву разрешение на выезд вместе с матерью в США. Само собой, работать на советское представительство Александр не собирался, но это был единственный легальный способ покинуть страну и вывезти мать из голодного и погружающегося в пучину террора Петрограда.

Худо лишь, что террор отнюдь не ограничивался одною лишь столицей…

— Пшел!

Очередной удар в спину был столь силен, что Прокофьев едва удержался на ногах. Его втолкнули в грязную, залузганную, провонявшую сивухой, табаком и неведомо чем еще комнату, где за столом восседал пьяный здоровяк-матрос. Стол украшала изрядная и уже початая бутылка самогона… Это и был «штаб».

— Митрич! – рявкнул один из конвоиров. – Глянь-ка! Взяли тут одного буржуя, брешет, что летун и что мандат у него от Троцкого!

— Плевал я на Троцкого! – махнул волосатой лапой главарь и метко плюнул сквозь брешь в зубах в пепельницу, погасив тлеющий там остов папиросы.

— Шлепнуть?! – радостно уточнил конвоир, уже снимая с плеча винтовку.

— Погодь… — поморщился главарь. – Кажь сюды мандат. Посмотрим, что за фря.

И это русские матросы! Краса и гордость, судя по всему, родного Балтийского флота! Должно быть, знаменитые хитровские обитатели выглядят порядочнее!

— Прокофьев-Северский Александр Николаевич… — по складам прочитал, между тем, «судья». Внезапно багровое лицо его с бешено выпученными от хмеля глазами прояснело. – Постой, постой! – взглянул он на Александра. – Ты летун с Балтики? Тот, что с протезом летал?

— Да, это я, — отозвался Прокофьев.

— Вот же, едрить твою…! – выругался главарь, вставая. – Так это ж другое дело! Ну-ка кажь протез!

Делать было нечего, и Александр закатал штанину, демонстрируя свою деревяшку.

— Точно! Тот самый Прокофьев! – возрадовался отчего-то главарь, и в его зверином облике даже проступило что-то от прежнего человеческого облика. – Я матрос с эсминца «Быстрый»! Ты спас нам жизнь, когда сбил немецкий самолет. Он уже нацелился бомбить нас. Тебя уважали все матросы Кронштадта!

Надо же, он еще не забыл понятия «уважение»… Значит, что-то человеческое и впрямь осталось в этой беспутной душе…

— Братва, отпустите его! Он хоть буржуй, а нашинский! Жизнью я ему обязан!

Мать еще долго дрожала и принималась рыдать, не в силах успокоиться от пережитого ужаса, а Александр обнимал ее, заверяя, что больше ничего страшного не произойдет с ними в их путешествии. Сам он, впрочем, отнюдь не был в этом уверен. Путь через охваченную пламенем гражданской войны, погрязшую в терроре и анархии Россию опаснее всякого полета! И как долог был этот путь от столицы до Тихого океана! А на всем пути орудуют шайки головорезов, жаждущих крови буржуев… Добро, если просто пристрелят, а то ведь и запытают, как иных…

— Ох, Сашенька, может, лучше бы в Петрограде остались?

Кто его знает, что теперь лучше? Но сыну и брату белых офицеров оставаться в красном Петрограде равносильно самоубийству. Чуть раньше, чуть позже, а пустят «в распыл». Значит, не о чем и сокрушаться.

— Ты же сама всякий день боялась за меня в столице, от каждого стука в дверь вздрагивала…

Она и приехала-то в столицу – от страха за сына. Боясь, что его, как других офицеров, убьют, растерзают… Приехала – будто бы могла защитить! И этот страх ее вернул Александру мать. За недели, проведенные в большевистском Петрограде, она вновь сделалась для него родным и необходимым человеком. Да и не переставала быть! Просто за годы он успел немного забыть об этом, а теперь – вспомнил…

— И почему мы столько лет провели в разлуке? Кто в этом виноват…

— Никто не виноват, Сашенька, так судьба сложилась…

Судьба! Странная птица, траекторию полета которой не предсказать и не угадать…

— Пшел!

На этот раз перед ним были не матросы, а солдаты. До границы уже оставалось подать рукой, когда два разбойника в шинелях вошли в вагон «проверять документы». Походка вразвалку, морды небриты и наглы… И, конечно, сивухой разит за версту! Революционная «гвардия» — во всей красе! Кто такой Троцкий, эта шпана, почему-то командующая станцией, слыхом не слыхивала. Надеяться встретить среди нее земляка-балтийца тоже не приходилось… Мать пронзительно закричала и лишилась чувств. Броситься ей на помощь никто не посмел, а Прокофьева уже гнали к выходу:

— Шагай, контра! Трибунал разберется, какой там еще Троцкий!

В тамбуре солдаты оказались впереди Александра. Времени на размышления не было… Схватившись обеими руками за горизонтальную стойку наверху, он со всей силой ударил ногами в спину стоявшего ближе к нему солдата. Тот не удержал равновесия и повалился на своего товарища. «Принцип домино» сработал – мерзавцы, вереща и заходясь бранью, рухнули на платформу. Прокофьев быстро закрыл дверь – и вовремя! На выручку «патрульным» из здания станции уже бежали их товарищи и, не разбирая, что к чему, палили в поезд. Теперь бы старый-добрый «Викерс» в помощь! Нараз бы разбежалась эта банда! Но «Викерса» не было. Не было даже револьвера…

На счастье, машинист не стал дожидаться побоища и дал полный ход.

В вагоне перепуганные дамы приводили в чувство мать, давая ей нюхательные соли, прикладывая ко лбу смоченный водой платок…

— Ничего, мама, скоро все это кончится, скоро мы будем в безопасности, — ласково говорил Прокофьев, целуя ее руки.

— Мне кажется, ты никогда не будешь в безопасности, — слабо откликнулась мать.

— Твоими молитвами я в безопасности всегда! – улыбнулся Александр.

В этот раз его обещание исполнилось. Вскоре белоснежный лайнер отплыл от берегов Владивостока… Мерно плескались волны, разбиваясь о борта судна, и их мелодичный говор сливался с перекличкой чаек. Вот, растаяли в тумане контуры прибрежных холмов, и с ними растворилась Россия. Надолго ли? Навсегда ли?..

Впереди, за океаном, лежала неведомая страна, с которой решила связать его судьба. Как-то сложится эта судьба на дальнем берегу, на чужом континенте?

***

9 мая 1945 года бывший рейхсмаршал Германии Герман Геринг, сдавшийся в плен американцам, был впервые доставлен на допрос. Его проводили генералы Спаак и Ванденберг. Однако, кроме них на допросе присутствовал какой-то майор – примерно одних с Герингом лет. Майор сперва молчал, а потом стал задавать вопросы, сразу обнаружившие знатока авиационного дела. Как ни прискорбны были обстоятельства, а не удержался от любопытства рейхсмаршал:

— Могу ли я узнать ваше имя?

— Александр Прокофьев-Северский.

Геринг удивленно приподнял бровь:

— Постойте-постойте, я, кажется что-то припоминаю… Не тот ли вы Прокофьев, о котором писали газеты в дни прошлой войны? Летчик на деревянной ноге?

— Да, это я.

Рейхсмаршал тяжело вздохнул. В ту войну и он был асом, героем Германской империи… И с этим одноногим Северским они вполне могли встречаться в воздухе…

— Да, много воды утекло с поры нашей молодости. 30 лет… 30 лет… Жаль, что мы встречаемся с вами при таких обстоятельствах!

Александр не спорил. Хотя ему в отличие от «толстого Германа», перед которым зримо маячила петля или расстрел, никак не приходилось пенять на обстоятельства! Приехав в США нищим изгнанником, он сделался одной из влиятельных фигур рождающейся заокеанской Империи, одним из родоначальников ее авиации, крупным предпринимателем… Но самое главное – он смог реализовать свои самые безумные идеи, самые смелые проекты! И небо всегда оставалось открыто ему.

Америка не знала Александра Прокофьева, но узнала Александра де Северского. Еще в России чиновник, оформлявший ему документ на выезд, заявил, что двойная фамилия Прокофьев-Северский слишком длинна и не помещается в нужную графу.

— Давайте мы вас просто Северским запишем!

— Ну уж нет! Я дворянин!

Чиновник хмыкнул, но, подумав, нашел решение:

— Тогда мы вас де Северским запишем. Годится?

Звучало забавно, и Александр согласился.

Его путь в США начался с родной стези – летчика-испытателя и конструктора. Однажды на маневрах он познакомился с генералом Митчеллом, создателем американских стратегических ВВС. По протекции Митчелла не имевший гражданства русский летчик был назначен советником ВВС США при военном министре. Вскоре Александр основал собственную компанию «Северски Аэркрафт Корпорэйтед», главным конструктором в которой стал его земляк-тифлисец авиаконструктор Александр Картвели. Наступили благодатные годы! Сконструированный Северским цельнометаллический трехместный моноплан-амфибия SEV-3 установил мировой рекорд скорости для амфибий, а истребитель «П-35» был признан лучшей разработкой на конкурсе ВВС США. Много, много было замечательных изобретений, новых, оригинальных моделей…

Все дело испортили назревавшая на европейском континенте война, большевики и… Картвели… После «П-35» Александр разработал истребитель сопровождения «П-43», но близорукая американская военщина сочла, что их высокоскоростные бомбардировщики обойдутся и без сопровождения! Близорукость руководителей всегда оплачивается жизнями подчиненных. Ее и оплатили – жизнями летчиков в дни войны…

Между тем, «П-43» закупила Япония, а следом явился и нежданный покупатель – СССР. Северский продавать что-либо большевикам категорически не желал, а руководство США традиционно предпочитало принципам наличные… В это время был смещен с поста покровитель Александра Митчелл. Следом пришла очередь Северского. Совет директоров созданной им компании, его детища, сместил его с поста председателя и выбрал на освобожденное место – Картвели… Компанию переименовали, самолет большевикам продали. Попытки отстоять свои права через суд успехом не увенчались.

Впрочем, американцы не привыкли разбрасываться нужными людьми. Лишенный своей компании, Северский был привлечен военным ведомством в качестве консультанта. И наступая на горло своей ненависти к большевизму, Александр с началом войны призвал США помочь России, указав, что, хотя советская система преступна, но русский народ никогда не покорится иноземным захватчикам.

Кроме консультаций, он написал несколько книг. Одна из них, «Воздушная мощь — путь к победе», посвященная стратегии воздушной войны, была сразу же экранизирована студией Диснея. И, вот, теперь в качестве ведущего эксперта в области авиации его пригласили к участию в допросах Германа Геринга…

9 мая клонилось к концу. Где-то далеко-далеко праздновала победу страна, в которую Александр не мог вернуться. Такая родная и такая бесконечно чужая… Россия… Или СССР? Почти тридцать лет назад большевики украли у России великую победу, до которой оставалось так немного! И русский народ принял это, соблазнившись правом на бесчестье, позволив ввергнуть себя в кровавый хаос междоусобицы. А теперь русские солдаты вошли в Берлин… Или советские? Теперь и не распутать этого. Русские солдаты в советских мундирах… Они победили… Но далеко-далеко отсюда, в красной Москве, продолжала сидеть преступная большевистская гидра, записавшая на свой счет победу русского солдата и этой победой лишь утвердившая свое иго.

Смутно было на душе у Северского. Радость окончанию войны и гордость за свой народ смешивалась в нем с горечью о судьбе этого народа и тоской по Родине, которую никогда не увидеть ему вновь.

Вернувшись в гостиницу, он затворился в своем номере и, выпив рюмку водки, принялся за письмо жене… Послал же Бог в спутницы такую же окрыленную душу! Красавица, потомица знатнейшего семейства Нового Орлеана, Эвелин, как и Александр, влюбилась в небо. Втайне от него она стала учиться летать в одном из аэроклубов. Северский узнал об этом нечаянно. На удивленный вопрос, зачем она скрывала свои занятия, жена потупилась:

— Я боялась, что ты рассердишься.

Александр рассмеялся:

— Напротив, я счастлив, что мы с тобой из одной стаи! Я сам буду твоим инструктором!

Эвелин оказалась способной ученицей, установив несколько женских авиационных рекордов… Теперь они нередко совершали совместные авиапрогулки на собственном самолете. Северский мечтал катать на нем и своих детей, но их Бог не дал. Пришлось катать собаку. Говорят, что четвероногие друзья перенимают привычки хозяев. Спаниель, получивший шутливую кличку «Водка», вполне оправдал это утверждение, оказавшись собакой с окрыленной душой! Он не боялся самолета, но счастливо повизгивал, когда его сажали в кабину, и обижался, если оставляли на земле…

— Геринг рассказывает много любопытного, но, признаюсь, у меня нет большой охоты слушать его, — писал Северский. – Надеюсь, что скоро я смогу вернуться домой и обнять тебя. Поцелуй за меня Водку! Люблю вас обоих.

[1] Сикорский Игорь Иванович – русский авиаконструктор, летчик, ученый, изобретатель, философ, богослов, благотворитель. Создатель первых в мире: четырехмоторного самолета «Русский витязь», тяжелого четырехмоторного бомбардировщика и пассажирского самолета «Илья Муромец», трансатлантического гидроплана, серийного вертолета одновинтовой схемы. После октябрьской революции вынужден был покинуть Россию. Проживал в США. В 1923 году основал авиационную фирму «Sikorsky Aero Engineering Corporation», где занимал должность президента.

[2] Бахирев Михаил Коронатович — российский морской военачальник, флотоводец, один из храбрейших и популярнейших адмиралов Российского флота. Командовал силами русского флота в Моонзундском сражении. С приходом к власти большевиков уволен в отставку без права получения пенсии. Отказался от предложения бежать в Финляндию и осенью 1919 г. был арестован и расстрелян в Петрограде.

[3] Михаил Иванович Сафонов в 1918 г. бежал из красного Петрограда вместе женой и четырьмя боевыми товарищами, угнав свои самолеты, в Финляндию. Служил в финской авиации К.-Г. Маннергейма, сражаясь против финских большевиков. После победы Маннергейма продолжил службу сперва в Добровольческой армии, а затем, по оставлении Белыми Крыма, на Дальнем Востоке. Эмигрировал в Китай. Поступил на службу в армию маньчжурского губернатора Чжан Цзолиня, участвовал в китайской гражданской войне и был сбит в бой. Останки самолета и летчика найдены не были.

[4] — Стой! Кто ты? (эст.)

[5] — Ладно! Правильно! (эст.)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s